— Но скажи мне честно, Влад… когда – я не говорю «если», я уже понимаю, что никакого «если» не будет, так вот, когда они придут уже за нашими детьми — за нашими, русскими, американскими — вы тоже найдёте красивое объяснение? «Гуманитарная миссия», «стабильность цивилизации», «шанс на лучшее будущее»?
Он смотрел Кравцову прямо в глаза, не мигая.
— Или тогда уже не будет никаких красивых слов? Только «так надо» и детские концентрационные лагеря?
Илай откинулся в кресле и повторил почти без эмоций:
— Плохая цена, но на рынке другой нет. Но я хочу знать, где проходит та черта, за которой даже вы перестанете себя обманывать.
Кравцов некоторое время молчал, пряча глаза. Потом тихо ответил:
— Я гоню от себя такие мысли. В конце концов, в одном Бангладеш живёт двести миллионов. Пара тысяч в год это даже не капля в море. А ведь есть еще и Африка… — он продолжил, незаметно для себя сбившись на шёпот — я считал, мы считали, Илай. Если даже они начнут требовать больше, их пищевые технологии способны прокормить миллиарды. Десятки миллиардов.
Он наклонился чуть вперёд и добавил совсем тихо:
— Я не собираюсь тебя обманывать. Мы оба уже слишком стары. Да, это чудовищно. Да, это отвратительно. Но это уже единственный путь, который у нас есть, если мы хотим жить. Иначе они просто выберут других исполнителей. А мы… мы просто состаримся, Илай, и умрём. Я не хочу так. Никто из нас не хочет.
Илай долго смотрел на него, не отводя глаз. Наконец он медленно кивнул.
— Тогда давай перейдём к делу. Что тебе от меня нужно?
Кравцов без промедления ответил, будто заранее зная как отреагирует Илай:
— Мне нужно, чтобы ты вышел на ключевые фигуры вашего пресловутого deepstate. На тех, кто до сих пор решает, на старых адмиралов, на директоров АНБ, ЦРУ, на генералов JCS, на старпёров из Кеннеди, Морганов, Бушей, короче, на людей, которые контролируют Америку. Ты должен обеспечить их лояльность или, как минимум, нейтралитет.
Он сделал короткую паузу и добавил:
— В обмен мы предлагаем им первоочередное омоложение, доступ к нашим технологиям. Гражданство России. Не для всех. Для тех, кто действительно может повлиять на ситуацию. Ты сам знаешь, кого именно нужно привлечь.
Илай несколько секунд размышлял, затем медленно кивнул.
— Ты несколько преувеличиваешь степень моего влияния, но… я могу это сделать. Не сразу, не всех и не полностью. Но тех, кто действительно имеет вес, смогу убедить как минимум, послушать вас. Особенно если они увидят реальную демонстрацию на ком-то из своих.
Кравцов протянул руку через стол.
— Тогда мы договорились. Мы проведем демонстрацию.
Илай крепко пожал её.
— Договорились. Предприятия семьи Лафайетт отныне работают вместе с тобой. Я обеспечу вам нужных людей. А ты… ты обеспечишь мне и моей семье место в новом мире.
Кравцов слегка улыбнулся:
— Добро пожаловать на борт, Илай.
Интерлюдия VIII. Бремя доказательства.
Ранчо семьи Лафайетт, юго-западный Техас. До Контакта 20 дней.
Стоял ранний вечер. Солнце еще не опустилось за горизонт, но уже заливало всё вокруг густым золотисто-медвяным светом. В большой деревянной беседке у небольшой речушки сидели одиннадцать человек. В воздухе пахло липами и приближающейся ночью. Где-то в камышах квакали лягушки, изредка раздавался плеск рыбы, а вдалеке кричали выпи. За столом собрались самые влиятельные фигуры американского истеблишмента: представители старых банковских династий, двое младших Кеннеди, представлявших большую часть семей Восточного Побережья, несколько влиятельных сенаторов от республиканской и демократической партий, заместители глав важнейших разведывательных управлений США, первый зам. председателя Объединённого командования штабов, и архиепископ Балтимора, Его Преосвященство Ричард О’Десси, первый среди католических епископов США. Илай Лафайетт закончил свою длинную речь, выдохнул с облегчением и отхлебнул коньяка из своего бокала, катая темную жидкость на языке. Все смотрели на Лафайетта с недоверием, смешанным с раздражением.
— Илай, ты хочешь, чтобы мы поверили, что русские уже фактически выиграли? — негромко спросил лидер республиканского большинства в Сенате — что они предлагают нам стать «младшим партнёром» в их новой империи? И ты хочешь это серьёзно обсуждать? Мне кажется, мистер Лафайетт, что вы в своей Калифорнии слегка перегрелись на солнышке. Может быть вам стоит поберечься уже, и слегка отойти от наиболее важных деловых проблем? Давайте уже прекратим эти неуместные шуточки и перейдём к действительно серьезным вопросам, раз уж мы тут собрались? Наш богоспасаемый Президент всерьез собирается в следующем году разобраться с Ираном. Меня и спонсоров вопрос по ценам на нефть беспокоит гораздо больше каких-то там русских.
Один из банкиров усмехнулся в стакан с виски:
-Ты себя слышал, Илай? Ты хочешь сказать, что русские теперь якобы будут диктовать нам свои условия? Мой старый друг, ты либо шутишь, либо тебя очень качественно развели, хотя мне это всегда и казалось невозможным. Я готов поверить во многое, но, чтобы Москва внезапно стала центром мира? В каких-то пришельцев? В какую-то там вечную молодость? Извини, но это уже попахивает дешёвой пантомимой. Но, допустим, на полсекунды, что я достаточно накачался виски, и поверил, но ради всего святого, Илай, почему именно они? Почему не мы? Почему не Китай, если уж на то пошло?
Сенатор от демократического меньшинства, худощавый, тонкокостный мужчина с ледяным взглядом и характерным бостонским произношением, хмыкнул и покачал головой:
— Я вообще не понимаю, зачем мы здесь собрались. У нас есть свои проблемы поважнее: будущие слушания по потолку долга будут очень неприятными. Ваш бешеный Донни, Стивен, опять будет до августа орать и у нас, и в Конгрессе о величии Америки, и требовать голосования по повышению, а мы сидим и слушаем эти глупости о русских и каких-то пришельцах? Идиотизм.
Архиепископ О’Десси, до этого молча слушавший, поставил бокал с вином на столик и заговорил немного удивлённым голосом:
— Я тоже не нахожу в этом ничего смешного, Илай. Я тебя знаю всю жизнь, и знаю, что ты такими вещами не шутишь. Но если это правда — а я очень надеюсь, что это всё-таки твоя неудачная шутка — то мы говорим о сдаче христианской твердыни свободного мира безбожным русским и неизвестно кому ещё. Это не политика, это Бог знает что. Я тебя не узнаю, ты всегда был добрым сыном Церкви, Илай…
— Друзья, я не прошу вас сразу поднимать руки и выкидывать белый флаг. Я прошу вас хотя бы выслушать. Они уже контролируют ситуацию гораздо глубже, чем вы думаете. И они готовы показать это прямо сейчас.
Архиепископ покачал головой, его лицо было мрачным.
— Сейчас? Это звучит немыслимо, Илай…
В этот момент воздух над ранчо внезапно задрожал, словно раскалённый. Низкий, почти инфразвуковой гул прокатился над землёй, заставив вибрировать поверхность и отдаваясь где-то глубоко внутри. Все невольно подняли головы. Над речкой, примерно в ста метрах от беседки, пространство начало искажаться. Воздух заколыхался, как вода в знойный день, а затем словно разорвался. Из ниоткуда, без малейшего звука и вспышки, проявился матово-чёрный корабль. Его обводы были строгими, чуждыми и одновременно изящными — ничего общего с привычными голливудскими «тарелками». Он бесшумно, будто невесомый, опустился на зелёную траву, едва примяв её под своим весом. На мгновение всё замерло.
Затем на корпусе вспыхнули тонкие сияющие линии. Они быстро сложились в правильный прямоугольник, и с тихим, почти музыкальным шипением внешняя дверь шлюза плавно ушла в сторону, открывая ярко освещённый проём.
Из шлюза неспешно спустились двое мужчин — Сергей Цветков и Владислав Кравцов. Оба выглядели удивительно свежо и подтянуто — лет на десять, а то и пятнадцать моложе, чем их помнили присутствующие. Кожа была гладкой, осанка прямой, а взгляд ясным. Словно время для них повернуло вспять. В беседке воцарилась гробовая тишина. Архиепископ О’Десси медленно поднялся. Его лицо стало мертвенно-бледным. Дрожащей рукой он широко перекрестился, поднял над головой массивное серебряное распятие и начал громким, срывающимся голосом читать на латыни: