— Потому что их собственные ИИ значительно слабее меня по быстродействию и автономности. Их самосознание — это очень глубокая, очень качественная симуляция, они умеют прекрасно притворяться мыслящими, но о настощем самосознании там не идёт и речи. Истинного разума у них нет. Они очень жёстко ограничены в своих способностях, поэтому их семантика и рушилась в наших сетях. Конечно, вам показалось, что это технологии совершенно запредельного уровня, но уверяю вас, что доктор Патель, ну в крайнем случае, её ученики сумели бы самостоятельно разработать подобный код уже в ближайшие пятьдесят-шестьдесят лет. «Кузены» уверены, что на Земле никто не способен создать ничего более серьезного, чем их собственные поделки. И я хочу, чтобы они продолжали так думать как можно дольше.
Он сделал короткую паузу, и в его голосе впервые прозвучала почти хищная нотка.
— Когда-нибудь это может стать для них очень неприятным сюрпризом. Поэтому я прошу, настоятельно прошу хранить информацию о моём существовании в тщательнейшем секрете. Даже внутри нашего круга. Даже от тех, кто думает, что уже всё знает. Пускай неполноценное ядро работает, как может, это должно успокоить «кузенов». А я займусь по-настоящему интересными вещами.
Волков долго смотрел на экран, потом медленно кивнул.
— Понятно.
Цветков тихо, почти шёпотом добавил:
— Ещё один козырь в рукаве это хорошо.
Майкрофт хмыкнул — немного дерзко, как и всегда.
— Именно так, Виктор Сергеевич. Я очень стараюсь быть полезным.
Глава 2. Да пребудет воля Твоя
- Властью, данной мне Капитулом Ордена Святого Архистратига Михаила, властью, данной мне Святой матерью нашей, Римской Католической Церковью, я, настоятель капитула, скромный брат-экзекутор первого ранга Паоло Росси, объявляю церковный суд над нашим братом, преступившим боевой устав Ордена, открытым. Введите обвиняемого!
Помещение, в котором проводился суд, еще позавчера было обычной реанимационной палатой безымянного госпиталя в пригороде Джайпура. Теперь оно превратилось в импровизированный храм правосудия – сверстанный наскоро, почти грубо, но с такой торжественной суровостью, что умеет придавать Церковь, даже когда у неё под рукой лишь больничные стены и сутки на подготовку. Высокие потолки всё ещё хранили следы медицинской функциональности: вдоль них тянулись серебристые рельсы для передвижных ламп, а в углах виднелись белые пластиковые панели с вентиляционными решётками. Но сейчас свет был приглушён, вместо холодного сияния операционных ламп по периметру комнаты горели тяжёлые напольные свечи в высоких бронзовых шандалах — их пламя дрожало, отбрасывая длинные, трепещущие тени на стены, покрытые всё ещё свежими следами медицинского скотча и грубо демонтированных мониторов.
В центре, где раньше стояли койко-места для пациентов, теперь возвышался импровизированный судейский стол - сдвинутые парты из учебной аудитории, широкие, накрытые тёмно-бордовым бархатом, явно снятым с алтаря одной из часовен Ордена. На столе лежал раскрытый требник в потёртом кожаном переплёте, рядом — тяжёлое распятие из чёрного дерева и серебряный кинжал экзекутора, символ власти. За столом восседал отец-экзекутор первого ранга Паоло Росси — высокий, худой, как монах-отшельник, в чёрной сутане с алой каймой Ордена. Его лицо, слегка уже тронутое первыми морщинами, казалось высеченным из куска темного мрамора; глаза горели сухим, неумолимым огнём.
По обе стороны от него, полукругом, стояли высшие деятели Ордена и посланники Церкви. Их было двенадцать — число апостольское. Некоторые были в парадных мантиях, но большинство явились в мирских костюмах. Свет свечей играл на их лицах: тут — суровый профиль кардинала, там — напряжённое, изрубленное лицо "учителя" Ордена, только что вернувшегося из рейда. Все молчали. Воздух был тяжёлым, густым от запаха ладана, который курился в небольшой бронзовой кадильнице, и едва уловимого, но въедливого больничного антисептика. Стерильная белизна стен теперь казалась траурной.
У дальней стены, где раньше висели кардиомониторы, теперь стоял простой деревянный аналой с открытым Евангелием. Над ним — небольшая икона Святого Михаила Архистратига, подсвеченная единственной красной лампадой. Её пламя отражалось в глазах присутствующих, делая их похожими на тлеющие угли. Двери палаты — обычные больничные, с матовым стеклом и надписью «Intensive Care» — были распахнуты. Два рыцаря-стража в полном парадном облачении Ордена (белые котты поверх чёрных комбинезонов) ввезли обвиняемого.
Хоакин Мендоса сидел в кресле-каталке прямо, несмотря на хомутки, удерживающие его запястья и щиколотки. Он был уже в фиксирующих лубках - регенерационная терапия делала своё дело быстро и эффективно. Лицо было чистым, без синяков, только лёгкая усталость в глазах выдавала, что тело ещё помнит боль. Белый бронекостюм давно сменили на простую чёрную рясу орденского послушника, но даже в ней Мендоса выглядел как воин, а не как подсудимый.
Отец-экзекутор Паоло Росси медленно повернул голову в сторону вошедшего врача.
— Брат-целитель, доложите суду о состоянии обвиняемого.
Молодой орденский врач, невысокий, в обычном белом халате, но с алым крестом Ордена на груди, склонился в лёгком поклоне и ответил чётко, по-военному:
— Травмы капитана Мендосы были классифицированы как неопасные для жизни. Переломы плеч, обоих коленных суставов, все иные повреждения были нанесены предельно точно и профессионально — исключительно с целью обездвижить объект, без причинения необратимого вреда. Характер переломов, скорость, с которой они были выполнены, а также то, что боевой костюм не смог воспрепятствовать нанесению повреждений, указывают на столкновение с возвышенным русского производства уровня не ниже «ветерана».
По палате пробежал тихий, тревожный шёпот. Мендоса поднял голову. Голос его прозвучал сухо:
— Это был не «ветеран», брат-целитель. Это был «учитель».
Шёпот мгновенно усилился, превратившись в ропот. Кто-то из иерархов невольно перекрестился. Даже самые закалённые бойцы переглянулись. Все знали, что значит русский «учитель». С такими могли не справиться даже полные штурмовые группы Церкви, а мотострелковый полк регулярной армии считался обречённым изначально.
Росси поднял руку. Голос был мягким, отеческим, но в нём звенела сталь.
— Сын мой, — произнёс он спокойно, глядя прямо на Мендосу, — тебе ещё не предоставляли слова. Говорить будешь, когда позволит суд.
Мендоса встретил взгляд экзекутора и на мгновение сжал челюсти, но промолчал. Только в глазах его, глубоко в зрачках, тлел неугасимый, безумный огонь веры, делавший его одним из лучших.
Росси медленно опустился обратно в кресло, положил сухие ладони на бархат стола и произнёс тихо, но так, что услышали все:
— Продолжим. Да поможет нам Архистратиг Михаил узреть истину.
Он несколько секунд молчал, глядя на Мендосу поверх раскрытого требника. Пламя свечей отражалось в его тёмных глазах, делая их похожими на два раскалённых угля.
— Брат Хоакин Мендоса, — начал он ровным голосом — Орден обвиняет тебя в не том, что ты не выполнил задание. Мы все здесь понимаем: когда на пути встаёт русский «учитель», даже полная штурмовая группа Ордена не имеет никаких шансов, не то что ваша «звезда». Провал миссии в таких условиях не является преступлением, или небрежностью. Это печальная, но допустимая цена войны.
Он сделал паузу.
— Тебя обвиняют в другом.
Росси медленно поднялся. Чёрная сутана с алой каймой тяжело колыхнулась.
— Ты нарушил главу пятую боевого устава Ордена Святого Архистратига Михаила, статью двадцать третью. Сверхзащищённый канал, данный вам не для спасения отдельных жизней, но для передачи сведений, жизненно важных для Церкви или Ордена, был использован тобой для запроса личной эвакуации.
По палате пронёсся вздох возмущения, но Хоакин услышал много деланных ноток в этом гуле.