Бой длился уже почти две минуты. Мендоса тяжело дышал, но не отступал. Стекло визора, способное выдержать обстрел из крупнокалиберного пулемёта, было покрыто сетью трещин. «Калашников» был промят в десятке мест, коленные щитки разбиты вдребезги - один удар в колено, и бой будет окончен. Палач стоял напротив, чуть наклонив голову изучая его. Красные кольца в механических глазах теперь пульсировали резко и хаотично. Титановые плитки черепа слегка разошлись, сквозь швы сочилось тёмное масло, смешанное с кровью и лимфой. Оба понимали, что бой пора заканчивать.

Мендоса ждал. Когда Палач снова пошёл в атаку, нанося тяжёлую серию ударов, Мендоса внезапно нырнул вниз, уходя под руку противника. В этот момент левое плечо Палача снова едва заметно «зависло» - на микросекунды. Этого оказалось достаточно.

Мендоса задрал нейроразгон выше ста процентов и рванулся вверх, всем весом тела вгоняя локоть точно в плечевой сустав. Раздался громкий металлический треск. Актуатор не выдержал — что-то внутри хрустнуло, и вся левая рука Палача повисла плетью.

Ансальди было дёрнулся, но Мендоса уже не давал ему передышки. Он обхватил повреждённую руку, резко вывернул её за спину и с силой вдавил колено в позвоночник противника. Затем, используя инерцию, бросил Палача лицом вниз на мраморный пол.

Раздался тяжёлый гулкий удар.

Мендоса мгновенно сел сверху, прижав коленом повреждённую руку к полу и выхватил нож. Лезвие обозначило удар точно рядом с затылком Палача. Папа отреагировал тут же:

- Стойте. Хватит. Нам всё понятно.

Мендоса тяжело поднялся на ноги. Белый бронекостюм был покрыт вмятинами и кровью. Он посмотрел на искалеченного Палача, затем медленно повернулся к Папе и кардиналам и произнёс нарочито механическим и канцелярским тоном:

— Боевая задача исполнена. Цель нейтрализована.

В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Только тяжёлое дыхание Мендосы и жужжание актуаторов встававшего Ансальди нарушало её. Кардинал Конти медленно поднялся. На его лице не было ни намёка на открытую радость – лишь тень сожаления на мгновение пробежала по нему. Он посмотрел на Палача, который уже поднялся на ноги, и медленно, придерживая искалеченную руку, двигался к дверям, затем перевёл взгляд на Лопеса.

— Поздравляю, брат Антонио, — произнёс Конти ровным, доброжелательным тоном. — Ваши инженеры действительно создали впечатляющее оружие. Сильное. Точное. Опасное.

Он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула холодная искра.

— Но одного «ветерана» Ордена оказалось достаточно, чтобы его остановить.

Лопес стоял неподвижно. Его лицо было бледным, губы сжались в тонкую линию. Торжествующее выражение, которое он носил весь вечер, исчезло полностью. Он смотрел на хромавшего к выходу Ансальди так, будто тот предал его лично.

— Это… лишь прототип, — наконец ответил Лопес, и в его голосе впервые за весь день прозвучала напряжённая нотка. — Первые модели. Мы ещё не закончили работу над стабилизацией. В следующих версиях…

— Вот именно, в следующих версиях, — мягко, почти сочувственно перебил его Конти. Он медленно поднялся, обвёл взглядом весь зал и продолжил уже громче, с безупречной вежливостью, под которой скрывалось едва приметное ехидство:

— Ваше Святейшество, досточтимые братья… Мне кажется, вопрос о пересмотре финансирования деятельности Жандармерии и Ордена несколько преждевременен для вынесения его на общий конклав. Не так ли?

Многие кардиналы невольно кивнули. Лопес стоял неподвижно, его лицо превратилось в застывшую маску. Только пальцы правой руки едва заметно дрожали.

Конти повернулся к Папе и склонил голову с почтением:

— Я уверен, Конгрегация Доктрины Веры будет и дальше работать над совершенствованием своих воинов. Но пока, с позволения Вашего Святейшества, Жандармерия остаётся надёжным щитом и мечом Святой Матери-Церкви.

* * *

Кабинет полковника Альварадо, Толедо.

Полковник сидел за тяжёлым дубовым столом и внимательно слушал. Себастиан стоял перед ним прямо, но выглядел заметно старше своих лет — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.

— …скрининг показал критическое состояние, — тихо продолжал Себастиан. — Сердце, сосуды. Врачи дали мне меньше года. Максимум месяцев четырнадцать. Инфаркт или инсульт.

Альварадо медленно откинулся в кресле. На его лице появилось искреннее сочувствие.

— Боже… Мне очень жаль, отец Себастиан. Крепитесь в вере.

— Я не жалуюсь, полковник, — тихо сказал Себастиан. — Это была славная охота. Но теперь я прошу о переводе, на менее ответственную должность. В любой другой город, хоть в Севилью, хоть в Барселону. Мне нужно меньше стресса и… чуть поменьше медицинского контроля.

Он сделал короткую паузу, глядя в сторону.

— Я хочу провести оставшееся время с достоинством, а не под постоянными скринингами и мониторами здесь, в Толедо. Наши братья-целители, безусловно, превосходные специалисты… но, видит Господь, какие же они занудные.

Полковник долго молчал, постукивая пальцами по столу.

— Понимаю. После всех ваших заслуг… это меньшее, что мы можем сделать. Я оформлю перевод. Пускай это будет Барселона, на координацию средиземноморского направления – Сардиния, Корсика… Работа спокойная, бумажная, без оперативных выездов. Да и медосмотры там значительно реже.

Себастиан едва заметно кивнул.

— Благодарю.

— Но перед переводом пройдёте курс интенсивной терапии здесь, в нашем госпитале, — добавил Альварадо. — Чтобы хоть немного стабилизировать состояние. И не пытайтесь отнекиваться, отец Себастиан, это приказ старшего по званию.

— Так точно, полковник —ответил Себастиан. — Я уже записан на этой неделе.

Он смотрел на полковника ровным, усталым взглядом, и только внутри, глубоко в груди, шевельнулось холодное удовлетворение.

Всё шло по плану.

Глава 12. Вот вы какой…

Холл отеля Savoy в Лондоне сиял тихой, старомодной роскошью. Хрустальные люстры отбрасывали тёплый свет на мраморные полы, а в воздухе витал едва уловимый аромат дорогого кофе и старой кожи. Мендоса сидел в глубоком кресле напротив человека, которого искал так долго. Артём Морозов выглядел именно так, как он себе и представлял: спокойный, уверенный, с глазами человека, который уже переиграл весь мир. Дорогой, неброский костюм, скромные «Swatch» на запястье, чисто выбритый подбородок.

Мендоса наклонился чуть вперёд. Голос его был низким, почти шёпотом, но в нём звенела сталь:

— Вот вы какой, сеньор Морозов…

И в этот самый момент время застыло. Люди исчезли мгновенно и бесшумно — официанты с подносами, постояльцы в дорогих костюмах, портье за стойкой — все растворились, словно их никогда и не существовало. Хрустальные люстры погасли, оставив после себя лишь тусклое серое свечение. Стены отеля «Savoy» растаяли, как дым, позолота и бархат исчезли, и вместо них вокруг внезапно выросла глухая, тяжёлая тайга.

Они сидели посреди небольшой поляны на грубо сколоченных деревянных табуретах. Под ногами лежали мокрый мох и толстый слой опавших иголок. Над головой нависало низкое небо цвета мокрого свинца. Пахло сырой хвоей, прелой землёй и дымом костра. Где-то далеко, в глубине леса, одиноко крикнула сойка.

Мендоса медленно повернул голову. В двух шагах от него, на третьем табурете, сидел обычный на вид подросток лет пятнадцати. Серая толстовка с капюшоном, растрёпанные волосы, слегка сутулая спина. Он смотрел на Мендосу с открытой, почти детской улыбкой — но в этой улыбке было что-то неправильное.

Мендоса медленно выдохнул.

— Что это? — спросил он тускло, почти без эмоций.

Подросток улыбнулся шире. Улыбка вышла слишком ровной, слишком симметричной — как будто её нарисовали по идеальному шаблону.

— Симуляция, сеньор Мендоса, — ответил он на безупречном койне трущоб Мехико. — Простая, но очень качественная симуляция. Когда вы вошли в холл отеля, то попали в радиус действия неких приборов, которые нам любезно разрешили установить хозяева заведения. Я, в свою очередь, сразу подключился напрямую к вашим нейроактуаторам.