Еще один участник совещания, старший аналитик ГРУ, поднял руку:

— Еще можно проводить глубокий медицинский и генетический трекинг возвращённых. Мы уже делаем базовые осмотры, но нужно идти дальше — полный секвенирование генома, протеомный анализ, до и после. Надо искать не только психологические изменения, но и тонкие биологические маркеры. Возможно, мы увидим, что именно «кузены» в них меняют или оставляют.

Майкрофт на экране слушал внимательно. Когда все закончили, он хмуро ответил:

— Все направления имели бы смысл, товарищи, не проводи мы подобных мероприятий ранее. Все это уже пробовали – пусто и чисто. Никаких изменений, либо они проявляются на недоступном нам уровне.

Тут нерешительно подняла руку ведущий эксперт психологической службы ФСБ, невысокая женщина слегка за тридцать. Она заметно покраснела и даже ссутулилась, словно сама стеснялась своей идеи.

— А если… — начала она тихо, почти робко. — У меня родилась одна, возможно, глупая идея…

— Смелее, товарищ Юнина. Мы все здесь для того, чтобы подумать – подбодрил ее президент. Анна от такой поддержки засмущалась еще сильнее.

Она глубоко вдохнула и продолжила, глядя куда-то в стол:

— Ну… наши ментоскопы… то есть их ментоскопы… В общем, они же позволяют выворачивать память буквально наизнанку, вот я и подумала, может быть они же могут и стирать память… А если они могут стирать, то… возможно… они могут и защищать от стирания памяти… А ещё есть особые техники гипноза, которые позволяют внедрять глубоко «спящие» программы в агентов… Эта практика, конечно, негуманна, но мы всяким занимаемся…

Майкрофт уважительно посмотрел на капитана Юнину и внезапно снял виртуальную бейсболку:

— Снимаю шляпу, Анна Борисовна. Вторая половина — это действительно нечто новое, я такого варианта не рассматривал.

— Первое, к сожалению, не сходится. Умение стереть не даёт умения защитить — это разные задачи, и вторая на порядок сложнее. Но сам ход мысли верный, и я пока не вижу других.

В зале снова стало тихо. Президент Волков подался чуть вперёд, внимательно глядя на аватарку.

— А ты можешь в принципе создать такую гипнотическую программу? — спросил он прямо. — Закодировать человека так, чтобы он не забыл, даже при насильственном стирании памяти?

Майкрофт ответил не сразу. Его аватарка стала непривычно серьёзной, почти взрослой.

— Сейчас я не готов дать точный ответ, Анатолий Дмитриевич, — сказал он наконец. — Все проведённые симуляции дают результат не выше пятидесяти процентов достоверности. Слишком много неизвестных переменных в самом механизме стирания. Но… я буду пробовать. Мне нужен месяц реального времени для моделирования и разработки прототипа.

Волков медленно кивнул, не отводя взгляда от экрана.

— Месяц так месяц. Начинай немедленно. Это сейчас приоритет номер один.

Глава 2. Пределы.

Глава 2. Пределы.

Следующие две недели превратились в непрерывный, выматывающий и тело, и душу конвейер. Их будили в пять утра. Оглушающий до зубовного скрежета вой сирены, казалось, впивался в самые кости, будя не просто самого Мендосу, а глубокое, искреннее желание убивать. Затем наступала очередь холодного душа и первой, чудовищной дозы препаратов – горсть разноцветных таблеток сначала была просто большой, а потом переставала уже помещаться в ладони. Впрочем, с начала второй недели их перевели на утренние капельницы, видимо объём препаратов стал таким, что врачи беспокоились даже за поистине безразмерные желудки кандидатов.

Кормили их так, как никто из них никогда в жизни не ел. Огромная светлая столовая с белыми стенами и высокими потолками каждый день превращалась в настоящее поле боя за калории. На длинных столах стояли массивные подносы и кастрюли, из которых поднимался густой, сытный пар. Говядина, баранина, жирная северная рыба, горы яиц, курица, запечённая целиком, и бесконечные каши — всё это лежало в таком количестве, что казалось, будто повара готовятся кормить целую армию.

Мендоса как-то раз, чисто из любопытства, прикинул количество еды на своём подносе. Получилось почти два килограмма одного только чистого мяса за один приём пищи. И это не считая гарниров, хлеба и густых соусов.

Ортега, глядя однажды вечером на целую гору стейков перед собой, не выдержал и проворчал, откидываясь на стуле:

— Вы что, откармливаете нас на убой? Я уже третий день хожу и чувствую себя гусём перед Рождеством.

Один из поваров — пожилой молчаливый монах с седой бородой и выцветшими глазами только спокойно улыбнулся уголком рта, продолжая раскладывать порции щедрой рукой.

— Тело должно быть достойным сосудом, сын мой, — негромко ответил он. — Дар Господень требует крепкой плоти и сильного духа. Ешь. Будет день — будет и пища.

И они ели. Жадно, сосредоточенно, почти молча. Каждый приём пищи напоминал священнодействие. Никто не толстел. Наоборот, тела менялись прямо на глазах: мышцы наливались твёрдой, тяжёлой силой, вены проступали рельефнее, а жир, если где и появлялся, исчезал буквально за ночь, словно организм сжигал всё без остатка. Метаболизм у кандидатов теперь работал как хорошо отлаженная доменная печь, жарко и безостановочно.

По вечерам, когда они расходились по комнатам, некоторые шутили, что теперь спокойно могут съедать по пять килограммов еды в сутки и при этом оставаться сухими и жёсткими, как закалённая сталь. Но в этих шутках уже не было прежней лёгкости. Все понимали: их готовят. Готовят к чему-то такому, что потребует от тела и духа всего, что только можно выжать из человека.

По вечерам, после тяжёлого ужина, их отводили в небольшую часовню на минус втором уровне. Это было тихое, почти аскетичное помещение с низким сводчатым потолком. Стены из светлого камня, никаких излишеств. В центре — простой деревянный алтарь, над которым в мягком свете лампады висела икона архангела Михаила. Архангел был изображён суровым, с поднятым мечом, и взгляд его, казалось, следил за каждым, кто входил. Несколько рядов жёстких деревянных скамеек, никакого украшательства. Только запах ладана, воска и камня.

Поначалу это называлось «вечерним чтением». Священник-куратор читал отрывки из Писания, жития святых воинов, послания апостолов. Все сидели молча, усталые после дня, и просто слушали. Потом появилось совместное чтение молитв. А спустя несколько дней они уже сами, не дожидаясь команды, вставали на колени, когда звучало «Отче наш». Голоса, сначала неуверенные и разрозненные, постепенно сливались в единый, низкий гул. Даже те, кто раньше едва помнил слова, теперь произносили их чётко, почти автоматически.

Потом настало время коротких проповедей. Священник говорил негромко, и проникновенно - о долге, о жертве. О том, что истинный воин Христов должен быть готов отдать не только тело, но и душу. О том, что возвышение — это не просто технология, а священное таинство, которое даётся лишь достойным. О грядущей войне, в которой они станут карающим мечом самого Господа.

Мендоса относился к этому спокойно. Ну молитва. Ну крестное знамение. Дело житейское. Рано утром он шёл по коридору после утренней пробежки и, проходя мимо небольшой ниши с иконой Михаила, привычным, уже почти автоматическим движением поднял правую руку и перекрестился.

— Уже само по себе, да? — хохотнул за спиной Ортега. Тот как раз выходил из душевой, вытирая мокрые волосы полотенцем.

Мендоса опустил руку и хмыкнул, чуть смущённо.

— Сам не заметил.

— Я вчера утром поймал себя на том, что перед тем, как сесть за стол, прошептал «Отче наш», — признался Ортега. — Даже не думал. Просто вылетело. Потому что правильно так, брат Хоакин.

Они пошли дальше по коридору. Впереди уже слышался шум полигона. Когда они вышли на площадку, Ортега, разминая плечи, привычно выругался:

— Ну что, chingados, разомнёмся…

Мендоса невольно поморщился, грубость резанула ухо

— Роман, — тихо сказал он. — Прекращай.