Интерлюдия I. Брифинг в NASA.

Интерлюдия I. Брифинг в NASA.

Вашингтон, DC. Штаб-квартира NASA, здание Mary W. Jackson. До контакта 150 дней. Подземный конференц-зал уровня SCIF.

В комнате без окон, освещённой только мягким светом настенных панелей и экранов, собрались полтора десятка человек. Воздух был сухим и прохладным — система поддерживала постоянную прохладу, чтобы оборудование не перегревалось. На большом центральном дисплее медленно вращалась реконструкция системы Сатурна: кольца, спутники и чуть более двух десятков небольших аномальных объектов, отмеченных красными маркерами на нестабильных орбитах вблизи внешнего края кольца А. Директор NASA, доктор Элизабет Рейнольдс, сидела во главе стола. Ей было пятьдесят шесть, она говорила спокойно и взвешенно, как человек, привыкший принимать решения, от которых зависят миллиарды долларов и репутация Агентства.

— Данные, которыми мы располагаем, крайне ограниченны, — начала она — Объекты были впервые зафиксированы телескопом Уэбб 29 августа прошлого года во время планового наблюдения за динамикой колец Сатурна. Затем подтверждены наземными обсерваториями Мауна-Кеа и данными с «Хаббла». Коллеги из ESA также подтверждают. Размер объектов колеблется от восьмидесяти до двухсот сорока метров. Альбедо низкое — около 0,07–0,09. Спектральный класс близок к углистым хондритам типа C или D, но с аномально высоким содержанием силикатов и металлов в поверхностном слое.

Она кивнула на экран. Изображения были размытыми — объекты находились слишком далеко, а их орбиты имели высокое наклонение и эксцентриситет, необычный для объектов родом из Пояса Койпера. Большинство присутствующих ещё задолго до сегодняшнего обсуждения сообща склонялись к естественному объяснению. Главный планетолог НАСА, профессор Марк Хендерсон, откашлялся:

— Я бы не торопился с выводами, но самое скучное объяснение выглядит так. Это фрагменты разрушенного тела — возможно, кометного ядра, возможно, планетезималя, — попавшие в резонанс с Сатурном и постепенно вытянутые на текущие орбиты.

Он кивнул на экран.

— Некометная активность, отсутствие хвоста, низкое альбедо — всё это укладывается в данную гипотезу. Наклонение и эксцентриситет необычны, но необычное не значит невозможное. Резонансные семейства у Сатурна известны, и мы до сих пор находим там то, чего не ожидали.

— А происхождение? — спросила Рейнольдс.

— Вот с происхождением хуже, — признал Хендерсон. — Если это межзвёздные тела, то они должны были пройти систему насквозь. Захват планетой — событие настолько маловероятное, что я не стал бы его всерьёз рассматривать даже для одного объекта. Для двух десятков одновременно — тем более.

Он развёл руками.

— Поэтому я и говорю про фрагментацию. Это единственное объяснение, которое не требует чуда.

Его поддержал представитель ESA, приглашённый в качестве наблюдателя:

— Спектральные линии показывают сложные углеводороды и водяной лёд в микроколичествах. Это укладывается в модель долгоживущих тел из внешнего облака Оорта или рассеянного диска другой системы. Признаков искусственной термальной сигнатуры нет. Излучения в радио- и рентгеновском диапазонах нет.

Он аккуратно сложил руки на столе.

— Позвольте два замечания, скорее процедурного свойства.

— Разумеется, — сказала Рейнольдс.

— Первое. Я предварительно поинтересовался мнением коллег из Роскосмоса. Они в целом согласны с изложенной картиной, и, учитывая их возможности по дальней радиолокации Солнечной, мне кажется, их оценка чего-то стоит. Я упоминаю об этом потому, что консультировался по собственной инициативе. Официально их, как я понимаю, не приглашали.

Кто-то из офицеров слева чуть переменил позу.

— И второе. Я понимаю, что вопрос о статусе совещания не в моей компетенции. Но мне придётся отчитываться в Париже, и меня спросят, почему наблюдение за объектами пояса Койпера обсуждается в защищённом помещении с участием представителей разведывательного сообщества.

Он посмотрел на Рейнольдс.

— Я хотел бы понимать, что мне отвечать.

С левой стороны стола сидели офицеры и аналитики из разведки. Один из них, моложавый и подтянутый офицер АНБ, откликавшийся на имя Рудольф, медленно покачал головой.

— Профессор, я хочу поблагодарить вас за последнюю часть, — сказал он низким, слегка хриплым голосом. — Вы честно назвали слабое место. Я на нём и остановлюсь.

Хендерсон чуть приподнял брови.

— Фрагментация объясняет, почему их много, — продолжал Рудольф. — И это действительно самое скучное объяснение, а скучные объяснения обычно верны. Но у меня к нему три вопроса, и ни на один я не нахожу ответа.

Он вывел на экран свои графики.

— Первый. Наклонения орбит меняются. Изменения микроскопические, на пределе погрешности, и я бы их отбросил, если бы они были случайными. Они не случайные: направление одно и то же у всех наблюдаемых тел. Я прогонял это через четыре независимые модели, включая вашу, профессор.

— Радиационное давление, — сказал кто-то справа.

— Эффект Ярковского, — согласился полковник. — Я считал и его. Он даёт одну двадцатую наблюдаемого и не даёт единого направления.

Он перелистнул слайд.

— Второй. Периодические изменения яркости. Период устойчивый, форма кривой повторяется. Это означает неслучайную ориентацию тела в пространстве, то есть вращение с сохранением оси. Обломки так себя не ведут.

— Могут, — сказал Хендерсон. — Если они однородны и вращение стабилизировалось.

— Все двадцать два? За одинаковое время?

Хендерсон промолчал.

— И третий, — сказал полковник. — Он для меня главный.

Он оставил на экране спектр.

— Поверхностный слой несёт следы высокотемпературного отжига. Не поверхностного нагрева и не радиационного выветривания, которого мы за миллионы лет вправе ожидать. Отжига. Температуры такие, каких не даёт ни торможение в плотной атмосфере, ни близкий проход у Солнца — я проверял и то и другое.

Он повернулся к Хендерсону.

— Профессор, я не астроном и готов ошибаться. Скажите мне: где в Солнечной системе тело может получить такую поверхность?

Пауза вышла длинная.

— Нигде, — сказал Хендерсон.

— И я нигде не нашёл. — Разведчик убрал слайд. — Фрагментация объясняет количество и не объясняет отжига. Захват объясняет орбиты и не объясняет ничего больше. У меня нет ни одной версии, которая закрывает всё сразу, и, судя по этому столу, ни у кого нет.

Он вывел на экран дополнительные графики.

— Наклон орбит меняется с точностью, которая выходит за пределы погрешности измерений. Если это естественные тела, то мы имеем дело с очень маловероятным событием, менее одной сотой. Я понимаю, что это слабые цифры, понимаю желание коллег объяснить всё известными механизмами — гравитационным рассеянием, радиационным давлением, эффектом Ярковского… Коллеги пользуются принципом Оккама, и совершенно правы со своей точки зрения. Но я, в силу моей основной профессии, считаю, что, если в нашем доме внезапно начинает пахнуть серой, мы обязаны сначала предположить, что где-то рядом объявился чёрт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах, а не рассуждать о молекулярных флюктуациях. И ещё одно, о чём я прошу помнить. Мы не видели, как они прилетели. Мы увидели их уже на орбитах. Всё, что сегодня здесь произнесено про их происхождение, — реконструкция

В комнате повисла звенящая тишина. Кто-то нервно улыбнулся. Кто-то откинулся на спинку стула. Советник президента по национальной безопасности, генерал-лейтенант Альфредо Мендес внезапно кивнул:

— Полковник Сикорски — сказал он спокойно — я обычно предпочитаю самые скучные объяснения, но я знаю вас и ваш подход. И в данном случае ваша аналогия… как минимум имеет право на жизнь. Мы не можем позволить себе ошибку подобного рода. Нам можно прослыть невеждами, паникёрами, суеверными дураками. Нам одного не простят: если мы не распознали опасность. Если это действительно естественные трансзвёздные объекты, ну что ж, ну и отлично. Мы посмеемся над своей паранойей, и продолжим наблюдения в штатном режиме. Но если это нечто иное, то мы обязаны подготовиться. И самый главный вопрос, мы ведь действительно не можем посчитать с вменяемой достоверностью их траекторию входа в Солнечную, не так ли, уважаемые коллеги?