Горная деревня неподалёку от Вамены.

До Контакта %unknown% дней.

Мать.

Лина сидела на пороге своей крошечной хижины, сбитой из ржавого рифлёного железа и бамбуковых жердей. Она крепко прижимала к груди девятилетнюю Сати. Девочка росла тихой, послушной. На её лице жили большие грустные глаза, которые казались слишком взрослыми для её возраста. Из всех детей, которых Лина родила, только Сати осталась с ней. Старшие были уже подростками, и давно ушли искать работу в низины, в долины, ближе к побережью. С тех пор от них не было никаких вестей. Лина даже не знала, живы ли они ещё.

Три дня назад у неё умер самый младший. Мальчику не было и года, она даже не успела дать ему имя. Он просто уснул вечером, прижавшись к матери, и больше не проснулся. Голод и малярия забрали его тихо, за одну ночь. Лина до сих пор помнила, как постепенно холодело его маленькое тельце у неё на руках. Она сидела так до самого утра, не в силах даже заплакать. Слёзы кончились ещё раньше. Теперь она смотрела на Сати и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Ужас был таким острым, что перехватывало дыхание.

Девочка была худенькой до невозможности — кожа да кости. Тонкие ручки и ножки, торчали словно сухие веточки, ключицы выпирали так, что казалось, вот-вот прорвут тонкую, почти прозрачную кожу. Глаза — большие, тёмные, слишком взрослые для девятилетнего ребёнка — смотрели на мать с тихой, покорной грустью.

Она почти никогда не просила есть. Уже давно научилась терпеть. Только иногда, когда голод становился совсем невыносимым, Сати едва слышно шептала:

— Мама… я немножко голодная…

И сразу замолкала, опустив взгляд, едва заметив, как у матери болезненно кривятся губы и в глазах появляется столь знакомый страх. Лина прижимала дочь к себе так сильно, словно боялась, что, если ослабит руки хоть на секунду, девочка просто растает, уйдет, как ушёл уже младший сын. В груди разливался тяжёлый, ледяной страх — животный, первобытный. Она гладила дочь по голове и думала только об одном:

«Если я не найду хоть немного денег прямо сейчас… если не случится чудо… то скоро будет ещё одна могила за хижиной. А у меня уже совсем нет сил.

Она прижала девочку крепче к себе. Сати доверчиво уткнулась лицом в материнскую грудь. Лина толкла в ступке смесь бататовой муки и остаток бананов, которые она купила на последние деньги. Этого им хватит еще на пару дней, а потом… Лина не молилась. Она уже давно перестала верить, что кто-то наверху слышит её. Осталась только тупая, тяжёлая усталость и одна-единственная мысль, которая крутилась в голове, как старая пластинка:

«Только бы ей повезло… Только бы найти работу. Пусть даже далеко. Пусть даже я больше никогда её не увижу. Лишь бы она не умерла здесь, как маленький…»

Сати подняла голову и тихо спросила:

— Мама, ты опять грустная?

Лина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной.

— Нет, доченька… Мама просто устала. Всё будет хорошо.

Она сама не верила своим словам.

Сати.

Девочка сидела тихо, прижавшись всем худеньким тельцем к матери. Мама в последнее время часто плакала по ночам — тихо, почти беззвучно, думая, что дочь уже спит. Сати слышала всё. Она осторожно гладила мать по руке своей маленькой ладошкой и шептала едва слышно:

— Не плачь, мама… Я буду хорошей. Обещаю.

Сегодня Сати почти весь день вспоминала своего младшего братика. Она помнила, как он смеялся, когда она щекотала его пяточки, как тянул к ней свои маленькие ручки, требуя, чтобы она взяла его на руки. А позавчера ночью он не проснулся.

Вчера она видела его во сне — тёплого, улыбающегося, с ямочками на щеках, каким он был всего несколько дней назад. Во сне она обнимала его, чувствовала его мягкие волосики на своей щеке, а потом просыпалась в холодной темноте хижины и понимала, что его больше нет. Что его маленькое тельце уже лежит под тонким слоем земли за хижиной, и мама больше не будет шептать ему колыбельные по ночам.

Сати знала, что теперь она у мамы последняя. Старшие братья и сёстры давно ушли искать работу ближе к побережью, и с тех пор от них не приходило никаких вестей. В маленькой хижине из ржавого железа и бамбука остались только они вдвоём. И Сати очень старалась быть незаметной. Она почти не шумела, не капризничала и почти никогда не просила есть, даже когда живот сводило от голода так сильно, что хотелось заплакать. Она просто молча сидела в углу, обхватив коленки руками, и старалась быть хорошей. Очень-очень хорошей. Потому что где-то глубоко внутри неё жила тихая, детская надежда: если она будет достаточно послушной и незаметной, то, может быть, мама не будет так сильно грустить.

Когда мама обнимала её слишком крепко и слишком долго, девочка тихо спрашивала:

— Мама, ты боишься, что я тоже усну, как братик?

Лина вздрагивала и ещё сильнее прижимала дочь к себе, но ничего не отвечала.

Сати не плакала. Она просто гладила мать по руке и повторяла своё обещание, словно это могло защитить их обеих:

— Я буду хорошей, мама… Очень-очень хорошей. Только не плачь.

Посредник.

На следующий день ближе к полудню в деревню пришёл белый мужчина лет сорока пяти. На нём была светлая, слегка помятая рубашка с логотипом «Врачи без границ» на груди. Его сопровождал местный переводчик-папуас, молодой парень с напряжённым лицом. На бейджике у мужчины было написано: Dr. M. Henderson, а у переводчика был раскрашен живот в цвета соседнего племени. У мистера Хендерсона был явный австралийский акцент, он говорил коротко, деловито и сухо, как человек, который уже безумно устал от всей этой работы и не пытается этого скрывать. Он остановился перед хижиной, окинул взглядом Лину и прижавшуюся к ней Сити, и едва заметно поморщился — то ли от запаха, то ли от вида самой хижины.

— Мы помогаем детям из самых бедных семей, — начал он без приветствия, через переводчика — Даём еду, школу, медицину, нормальные условия, шанс для старта, в общем. Ваша девочка выглядит относительно здоровой и послушной — это хорошо. Такие хотя бы не дерутся и не кусаются. Легче адаптируются.

Майлз посмотрел на Сати так, как смотрят на скотину на рынке — оценивающе, без сочувствия. Его взгляд скользнул по худым рукам, тонким ножкам, впалым щекам.

— Родители получают помощь, — продолжил он тем же ровным тоном. — триста долларов наличными, можно рупиями, можно долларами. Советую брать долларами, курс нынче скачет. Это немало для тебя. На еду хватит. Может, даже на что-то ещё останется.

Лина сидела молча, опустив голову. Слёзы неверия тихо текли по её щекам, но она не всхлипывала и не вытирала их, просто крепче прижимала к себе дочь. Майлз тяжело вздохнул, явно с трудом сдерживая раздражение. Ему явно надоело смотреть на эту чудовищную нищету, на этих людей, которые плодятся, а потом не могут прокормить своих детей.

— Послушайте — попытался он добавить мягкости в голос — мы вас не заставляем. Но вы сами понимаете ситуацию. Ещё один ребёнок умрёт — и что тогда? У вас уже был недавно один такой случай, пастор Шлаг рассказал. Хотите опять хоронить безвинное дитя?

Он кивнул в сторону Сати, безуспешно пытаясь скрыть лёгкое презрение в голосе:

— Девочка выглядит прилично, она не агрессивная и не дикая. Из таких хоть какой-то толк может выйти. А здесь она просто медленно угаснет, как и её младший брат. Решайте. Мы не можем ждать вечно.

Переводчик перевёл слова мягче, но смысл остался тем же. Лина продолжала молчать. Только плечи её едва заметно дрожали, она не отводила глаз от дочери. Майлз отвернулся, сплюнул в сторону и тихо, почти себе под нос, пробормотал по-английски:

— Господи… каждый раз одно и то же. Смотрят, как на мясо, которое продают…

Он снова повернулся к женщине и уже громче, с плохо скрываемым раздражением, добавил:

— Так что? Забираем девочку или нет? Время — деньги.

Офис.

Вечером в маленьком временном офисе «Моста надежды» в Вамене, в светлой комнате, где мощный кондиционер держал комфортную температуру, сидели двое сотрудников: уже знакомый нам мистер Хендерсон, и Эмма Кларк, сухопарая англичанка лет тридцати с брезгливым выражением породистого лица. На столе стояли ноутбук, несколько папок и бутылка дорогого виски. Эмма просматривала список семей и поставила галочку напротив имени «Сати».