— И четвёртое. В подтверждение наших намерений, Алан, после окончания транспортировки аванса, мы ждём вас во внеочередном порядке в Астане, в клинике регенеративных процедур.

Илай пробормотал напоследок, уставившись в бокал:

— Вам придётся устраивать не «демонстрацию возможностей», Влад, а полноценную карательную акцию, иначе даже я не смогу убедить ни Лондон, ни наших… европейских партнёров – последние слова он произнёс с брезгливостью, будто отряхивая с ботинок гусеницу.

Сенатский Дворец, поздний вечер. До Контакта 700 дней.

В кабинете, где когда-то работал сам Сталин, почти ничего не изменилось за последние восемьдесят лет. Те же тяжёлые дубовые панели, тот же длинный стол, покрытый зелёным сукном, те же тяжёлые портьеры. Только вместо портрета Ленина на стене теперь висел большой герб Российской Федерации, а под потолком горели современные, но приглушённые светильники.

За столом сидели восемь человек. Во главе стола сидел Президент. Рядом с ним сидели Виктор Цветков, Владимир Звонарёв, директор ФСБ Бортник, начальник ГРУ Игорь Костюков, два старших аналитика Генштаба и руководитель аналитического управления Администрации Президента. Воздух был тяжёлым от сигаретного дыма — курил только Звонарёв, но никто его не останавливал.

Волков медленно постучал пальцами по столу и заговорил первым, без предисловий:

— Есть вопрос, который не даёт мне покоя уже которую неделю. Почему они не забирают детей сами? У них есть технологии, позволяющие делать это абсолютно незаметно. Корабли, которые мы даже не видим. Какие-то там поля подавления и маскировки. Они могут вырубать любую электронику и людей – бесшумно и незаметно. Они могут выключить половину планеты за минуты. Почему тогда они предлагают нам самим организовывать этот… конвейер? Зачем пачкать нас?

Повисла тишина. Первым заговорил директор ГРУ Игорь Костюков. Голос у него был сухой, военный:

— Вот именно, Анатолий Дмитриевич, вы верно заметили. Пачкать. Это всё выглядит как классическая операция прикрытия. Они не хотят оставлять свои следы. Если вдруг произойдёт утечка или скандал, то виноваты будем мы. «Русские похищают детей для экспериментов», «русские жрут младенцев – ату их!». Мир получит готового врага в лице России, а пришельцы останутся все в белом.

Бортник усмехнулся криво, без радости:

— Да, они нас соучастниками делают сознательно. Когда мы сами начинаем отбирать детей, когда наши чиновники, НКО или даже криминалитет в этом участвуют, мы уже не можем потом сказать «это не мы». Мы становимся соавторами. Это классический приём вербовки. Сначала мелкая подлость, потом всё глубже. Через пару десятков лет новое поколение элиты уже будет считать такой подход нормой.

Аналитик АП, генерал-майор Веденеев, поднял руку:

— Есть ещё один момент, более циничный. Они изучают, насколько глубоко мы готовы опуститься. Это тест на лояльность и на степень деградации нашей морали. Если мы спокойно проглотим это — значит, проглотим и всё остальное. Они не просто получают биологический материал. Они получают послушную, морально сломанную элиту, которая уже не сможет сопротивляться.

Волков медленно кивнул и посмотрел на Цветкова:

— Виктор Сергеевич?

— Я думаю, всё вместе. Но главное — психологический аспект. Они хотят, чтобы мы сами себя сломали. Чтобы через двадцать-тридцать лет уже наши внуки считали нормой, что часть населения можно… расходовать. Хотя, будем честны, люди всегда торговали друг другом, что негры в Африке, что дулебы лютичами. Так что тут тоже ничего нового.

Звонарёв, до этого молчавший, вдруг резко сказал:

— Мне кажется всё проще. Скорее всего у них просто недостаточно ресурсов. Или их технологии не такие уж всемогущие, как они нам рассказывают. Может, каждый такой захват требует слишком много энергии или оставляет следы, которые они не могут зачистить, ну или просто нет у них столько оперативных сотрудников – ведь выкрасть даже десяток детей – это сложная операция, даже где-нибудь в Чаде. Кто-то что-то заметит, спутники что-то не то углядят, работа на земле, она всегда, знаете, такая… непредсказуемая…

Все посмотрели на него. Волков задумался:

— Да, похоже. Это было бы слишком просто, но, как говорили древние, чем проще – тем лучше. Всё-таки несколько тысяч детей в год – это многовато, намного проще повязать грязью и кровью нас, даже без каких-то многослойных планов, хотя, конечно, эти версии тоже нельзя отметать.

Он обвёл взглядом всех присутствующих:

— В общем, коллеги, отрабатываем все варианты. Привлекаем к работе только самые молодые кадры, молодость, как мы все помним, бессмертна. У них будет меньше соблазна продать секреты «кузенам» за обещание вечной жизни. А там дальше посмотрим, то ли ишак сдохнет, то ли эмир преставится.

Старт «Моста надежды», офис ООН, Женева.

До Контакта 600 дней.

В светлом, просторном конференц-зале комплекса зданий ООН в Женеве собралось несколько десятков человек. Солнечный свет мягко лился через огромные панорамные окна, отражаясь от белоснежных стен и длинного стеклянного стола. Атмосфера была одновременно деловой и приподнято-торжественной.

В зале присутствовали не только официальные представители организаций. В задних рядах и вдоль стен толпились журналисты ведущих мировых изданий — BBC, Reuters, Le Monde, Al Jazeera, CNN. То и дело вспыхивали яркие блики фотоаппаратов, слышался приглушённый треск затворов. Над головами присутствующих медленно двигались камеры и софиты, заливая помещение холодным ярким светом.

В первом ряду сидели ключевые фигуры: представители ООН, «Врачей без границ», Международного Комитета Красного Креста и Красного Полумесяца. Некоторые из них уже привычно улыбались в камеры — профессионально, тепло и с лёгким ощущением собственной значимости.

Представитель «Врачей без границ», француз по имени доктор Мишель Ламбер, говорил с искренним, почти миссионерским воодушевлением, широко разводя руками:

— Дорогие друзья и коллеги, позвольте нам с гордостью представить программу «Мост надежды». Наша цель – спасение тысяч детей из наиболее уязвимых регионов планеты: Бангладеш, Конго, Южный Судан, Гаити, Нигерия, это направления высшего приоритета. Все эти дети получат шанс на настоящую жизнь, они получат образование, полноценное питание, современную медицину и психологическую поддержку в специализированных центрах на территории России, Белоруссии и Казахстана. Мы вытаскиваем их из ада нищеты, болезней и отчаяния.

Женщина из Международного Комитета Красного Креста, англичанка средних лет по имени Линда Эванс, энергично кивнула, прижимая руки к груди:

— Это спасёт тысячи жизней. Мы провели полевые исследования — родители сами, добровольно отдают нам детей. Также наши уважаемые спонсоры готовы осуществлять финансовую поддержку семей, участвующих в программе, в размере до тысячи долларов США на семью. Для многих из них это целое состояние, превышающее годовой доход! Они плачут от счастья, когда понимают, что их ребёнок получит будущее. Это акт высшего гуманизма!

Представитель ООН, высокий швейцарец по имени доктор Ханс Фогель, поправил очки и добавил с важным, слегка напыщенным видом:

— Позвольте подчеркнуть моральную сторону вопроса. Мы не просто перемещаем детей. Мы даём им надежду. Мы вырываем их из порочного круга бедности, насилия и ранней смертности. Это одна из самых значимых гуманитарных инициатив XXI века. Россия, Белоруссия и Казахстан проявляют невероятное великодушие, открывая свои двери для этих обездоленных душ. Мы, со стороны ООН, полностью поддерживаем программу и готовы предоставить все необходимые мандаты и прикрытие.

Представитель фонда «Мост Надежды» слушал с лёгкой улыбкой. Когда все закончили, он медленно кивнул и сделал несколько пометок в блокноте.

— Отлично, друзья. Я полностью разделяю ваш энтузиазм. В первом финансовом году мы способны профинансировать квоту в размере пяти с половиной тысяч детей. Мы отдельно просим добавить в официальный отчёт следующую формулировку: «Дети из наиболее неблагополучных семей получают уникальный шанс на лучшую жизнь в стабильных и безопасных условиях, под заботливым присмотром российского государства».