Напротив него, чуть напряжённо, сидел Пётр Игнатьев.

Воронин откинулся в кресле и с лёгкой улыбкой рассматривал молодого человека.

— Ты изменился, Петя… — произнёс он наконец. — Последний раз я тебя видел… тебе было лет двенадцать. Ты тогда ещё отца за рукав дёргал и просил показать «настоящий пистолет». А теперь вот уже у меня в МИДе. Время летит...

Пётр вежливо улыбнулся, но глаза оставались насторожёнными.

— Отец много о вас рассказывал, Анатолий Борисович. Говорил, что вы вместе ещё в девяностые… ну, решали вопросы.

Воронин тихо рассмеялся.

— Решали… ну это грубо сказано. Твой отец в те времена был… очень чутким и понимающим человеком. Умел делать так, что проблемы рассасывались сами собой, и их не приходилось… решать. И остался таким же. Поэтому, когда он попросил пристроить тебя к нам, я не раздумывал ни секунды и взял тебя к себе.

Он сделал небольшой глоток кофе и продолжил уже деловым тоном:

— С понедельника ты будешь работать в моём аппарате. Официально помощником-референтом по GR[21]. А по факту, будешь заниматься юго-восточным направлением «Моста Надежды». Это сейчас, да и в будущем самое приоритетное направление проекта. Квоты, логистика, взаимодействие с международными организациями, официальные документы. Вот и всё пока что, вкратце. Подробности позже, когда подпишешь все бумаги и получишь допуск.

Пётр кивнул, но на его лице мелькнула тень брезгливости. Он не удержался:

— Простите, Анатолий Борисович… я немного слышал про этот проект, в интернете всякое болтают… а зачем нам вообще возиться с этим человеческим мусором? Эти папуасы, бангладешцы, пакистанцы… Зачем нам тратить ресурсы на…

Он осёкся на полуслове, внезапно вспомнив тяжёлый взгляд отца у камина и его совет: «Улыбайся. Придерживай язык».

Воронин резко поставил чашку на стол. Улыбка исчезла.

— Вот этого, Петя, я и боялся, — холодно сказал он. — Твой отец меня предупреждал. Говорил: «Мальчик умный, но иногда язык быстрее мозгов работает». Видимо, не зря предупреждал.

Он подался чуть вперёд, и взгляд его стал тяжёлым, как свинец.

— Запомни раз и навсегда. Здесь, в этих стенах, таких слов не произносят. Никогда. Ни в шутку, ни всерьёз. «Человеческий мусор» — это не та формулировка, над которой все посмеются и забудут. За подобные слова тебя сожрут, и правы будут. И это не твоё дело, как и зачем мы это делаем. Твоё дело — выполнять поручения, улыбаться, и держать свои взгляды при себе. Особенно когда речь идёт о проектах государственного значения.

Воронин помолчал, давая Петру понять услышанное, и уже тише добавил:

— Ты здесь не для того, чтобы выражать своё мнение. Ты здесь для того, чтобы работать. И если я ещё хоть раз услышу от тебя что-то подобное — даже в приватном разговоре, — ты вылетишь отсюда быстрее, чем успеешь сказать «папа». Я ясно выразился?

Пётр слегка побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Абсолютно ясно, Анатолий Борисович.

— Вот и отлично, — Воронин откинулся назад, и на его лице снова появилась вежливая улыбка. — Тогда добро пожаловать на службу, Пётр Алексеевич.

* * *

Москва, Старая площадь, закрытый зал Администрации Президента. 14:40

За длинным столом собрались те, кто делил главный дефицит планеты. Во главе стола сидел замглавы Администрации Президента, человек с лицом, на котором уже давно не отражались эмоции. Справа от него расположился Анатолий Воронин из МИДа, слева глава Минпромторга, Денис Шатуров. Чуть дальше сидел замминистра здравоохранения Игорь Лазарев и трое полпредов: по Дальнему Востоку, Сибири и Центральному округу.

Ковалёв кивнул докладчику.

— Давай кратко и по делу.

Молодой аналитик из Администрации встал, поправил галстук и быстро зачитал:

— По состоянию на сегодня дефицит мощностей составляет 68 %. Заводы в Нижнем, Борисове и Караганде работают на 127 % от проектной мощности. Даже с вводом трёх новых линий в следующем квартале максимальный выпуск составит двести четырнадцать тысяч капсул в следующем году. При цикле в две недели это даёт примерно пять с половиной миллионов процедур омоложения на следующий год. Для информации: утверждённый внутренний государственный заказ — от армии, Росгвардии, ФСБ, МВД, Управления делами, и иных ключевых органов составляет сто пятнадцать тысяч капсул. Это то, что трогать нельзя. Остальное идёт под распределение.

В зале повисла тяжёлая, почти сладкая тишина. В воздухе неуловимо запахло восточным базаром, рахат-лукумом и огромными деньгами.

Ковалёв постучал ручкой по столу.

— Итого, товарищи, мы распределяем девяносто девять тысяч устройств на всю планету. Приступим.

Первым поднял руку Воронин:

— Нам нужно минимум сорок два процента от общего объёма под экспорт. Китайцы, индусы, саудиты и бразильцы уже стоят с чемоданами денег, компромата и еще всякого интересного, и бьют копытом. Если мы их обрежем — они начнут давить по другим направлениям. Особенно китайцы.

Шатуров иронично усмехнулся:

— Анатолий Борисович, вы опять хотите всё отдать иностранцам. У меня запросы от крупных промышленников, от наших, в конце концов, граждан. Это вопрос внутренней стабильности. Нам нужно не менее четверти от всего выпуска капсул.

Лазарев из Минздрава подался вперёд:

— А про социалку вы уже все забыли? У нас огромная очередь из ветеранов Афгана, Чечни, ведущих учёных, заслуженных врачей. Если мы не дадим в этом году хотя бы тысяч тридцать капсул по больницам, начнётся ропот. В блогах уже спрашивают: «А когда им, они же воевали?».

Полпред по Дальнему Востоку, генерал в отставке, хмыкнул:

— У меня три стратегических предприятия и два губернатора, которым уже сильно за семьдесят. Без двух-трёх тысяч квот на регион они все поднимут вой до небес, и дойдут в итоге до... до вас же и дойдут.

Ковалёв раздражённо дёрнул рукой, прерывая его:

— Николай Степанович, ну хватит уже. Пару-тройку процедур я тебе и так найду вне очереди, не надо тут устраивать мелкий шантаж.

Полпред по Сибири, хитро прищурившись, добавил с лёгкой ухмылкой:

— А у меня «Росатом» с «Норникелем» просят двадцать тысяч капсул на ближайшие три года. Говорят, закроют все экологические вопросы по Киотскому протоколу. Это, между прочим, тоже деньги.

В зале сразу поднялся шум. Все заговорили одновременно, перебивая друг друга.

— Да вы охренели! — возмутился замминистра здравоохранения. — У нас очередь из критических больных уже на полтора года вперёд!

— А регионы? — вскинулся полпред по Дальнему Востоку. – У нас людям, что нормально пожить не хочется, что ли, по твоему мнению, Игорь?

Ковалёв поднял руку, останавливая разгоревшийся базар.

— Так, тихо все. Давайте по-человечески. Шатуров, сколько ты реально хочешь?

Тот пожал плечами:

— Двадцать процентов от свободного объёма нам хватит за глаза.

— Двадцать?! — возмутился кто-то сзади.

— Борисыч, а ты? — Ковалёв посмотрел на замминистра иностранных дел.

Тот, не раздумывая, ответил:

— Тридцать пять. Меньше даже не предлагайте. Нам нужно что-то китайцам и индусам дать, их, на минуточку, три миллиарда.

Замминистра здравоохранения тут же вскинулся:

— Двадцать пять минимум! У нас онкология и сердечники на ладан дышат!

Полпреды регионов ответили почти хором:

— Восемнадцать! Минимум семнадцать! У нас и так всё на соплях!

Ковалёв откинулся в кресле и невесело усмехнулся:

— И нам еще в резервы нужно не менее десяти тысяч штук. Итого сто десять процентов. Мило. Опять резать по живому.

Он посмотрел на Воронина:

— Борисыч, урежь осетра до тридцати, и отдай ещё три процента Денису. Взамен Минпром поможет тебе с индийцами по пошлинам. Поможешь ведь, Денис?

Воронин согласно кивнул, скривившись. Мантурин победно ухмыльнулся.

Ковалёв повернулся к Лазареву:

— Игорь Семёнович, бери пятнадцать процентов от выпуска. Но из них на сколько-то процедур тебе спустят позже списки от нас, проведёте по спецквотам. Остальное — твои афганцы, сердечники и онко.