Торо медленно опустился обратно на стул. Несколько секунд он молча смотрел на Мендосу, словно заново оценивая, кем тот стал.
— ¡No mames, güey[2]! — вырвалось у него. — ¿Qué chingados eres ahora[3]? Ты теперь что, как грёбаный робот? Серьёзно можешь услышать, если я просто губами пошевелю?
Мендоса едва заметно кивнул.
— Могу. Так что говори. Здесь пока что безопасно.
Торо помолчал, потом всё-таки взял бутылку и налил себе и Мендосе.
— Ладно, я расскажу. Это не такая уж и тайна, если честно. Но ты мне будешь должен, hermano, одно любое дело в любом уголке Мексики. Договор?
Мендоса медленно кивнул.
— Договор.
Торо сделал большой глоток, крякнул и откинулся на спинку стула. Глаза его стали жёсткими.
— Церковь не просто крышует трафик, Хоакин. Она в нём по самые huevos[4]. Они не только процент берут, они сами контролируют некоторые маршруты. Дают своих бойцов, даже изредка возвышенных для охраны самых жирных грузов, дают на лапу в таможне, скупают на корню полицию, даже военную разведку. Без них ни одна большая партия нормально не прошла бы через северную границу. Чёрный неучтённый нал, hermano. Всё дело в нём.
Он сплюнул на пол, будто слова оставляли во рту гадкий привкус.
— Pero eso es todavía lo más limpio[5], понимаешь?
Торо понизил голос ещё сильнее, почти до хрипа:
— У них есть «медицинские центры». В Колумбии, в Гватемале, здесь, на севере… в Парагвае, говорят. Туда привозят молодых парней и девчонок. Говорят им что это «волонтёрская программа», «помощь бедным», «духовное очищение». А потом… — Торо скривился, как от зубной боли. — …потом их разбирают по частям. Органы, костный мозг, кожа, глаза — всё, что нужно для гринго… для гребаных экспериментов с аугментациями. Тех, кто выживает… используют как мясо, как «кукол». Что-то тестируют, или отдают гринго, тоже для тестов. Мы сопровождали несколько раз такие «грузы».
Мендоса сидел неподвижно. Лицо его было каменным, только желваки ходили под кожей.
Торо продолжал, и в его голосе впервые за вечер появилась настоящая брезгливость — даже он, всю жизнь проведший в грязи, явно считал это перебором.
— Я сам видел один такой «центр» под Монтерреем… после того, как его зачистили конкуренты. Там… — Торо замолчал, подбирая слова. — Там было такое, что даже мне, hijo de la puta madre que te parió[7], стало не по себе. А я, ты знаешь, не из нежных.
Он налил себе ещё текилы, выпил залпом и продолжил уже совсем тихо:
— А тех своих, кто начинает сомневаться или слишком много спрашивает… ну вот прямо как ты, те просто исчезают. Так что подумай, хочешь ли ты слушать дальше.
Торо замолчал и посмотрел на Мендосу почти виноватым взглядом.
— Вот такие они, твои братья, Хоакин. Одной рукой крестятся, другой достают из живых людей костный мозг. И что самое страшное, они постоянно говорят, что это всё «во славу Господню». Вот что по-настоящему пиздец.
Мендоса долго молчал. Потом спросил глухо:
— И ты всё это время знал?
Торо горько усмехнулся.
— Все, кому надо, знают, hermano. Просто кто-то молится, кто-то режет глотки, а кто-то – считает деньги.
* * *
На следующий вечер Мендоса встретился со Вдовой.
Когда-то она была одной из самых страшных и безжалостных наёмниц во всей Центральной Америке. Её имя шепотом произносили даже те, кто сам не боялся ни Бога, ни чёрта. Говорили, что ей убить ребенка – что высморкаться. Говорили, что она как-то раз расстреляла кардинала из Рима прямо в церкви и забрала его груз героина. Теперь ей было глубоко за сорок. Время оставило следы на её лице, тонкие морщины прятались в уголках глаз, несколько седых прядей виднелись в соломенной копне неожиданно светлых для местных уроженцев волос, и только взгляд остался прежним: холодным, острым, словно бритва.
Они встретились на крыше старого трёхэтажного дома в районе, где когда-то вместе работали. Внизу шумел ночной Мехико — бесконечное море огней, гудков и сирен. Отсюда город казался почти красивым, если не знать, что творится на его улицах.
Вдова уже ждала его на крыше — сидела на самом краю, свесив ноги над провалом улицы, и курила тонкую сигарету. Прошло много времени, но спина оставалась прямой, а в движениях всё ещё чувствовалась хищная грация, от которой у него когда-то замирало сердце.
— Ты изменился, Хоакин, — произнесла она, не оборачиваясь. Голос был низким, , с интонацией, которую он до сих пор помнил. — Раньше я бы услышала тебя ещё внизу, с улицы. А теперь… ты стал по-настоящему хорош, amigo.
Мендоса остановился в двух шагах от неё. Некоторое время просто смотрел на её спину, на светлые, почти пшеничные волосы, собранные в небрежный хвост, на тонкий шрам на плече, который когда-то сам зашивал ей в какой-то вонючей дыре в Белизе. Когда-то они были не просто напарниками. Между ними полыхало нечто короткое, яростное и обречённое — как всё по-настоящему живое в их прежней жизни. Страсть, граничившая с ненавистью, и нежность, о которой они оба боялись говорить вслух.
— А ты почти не изменилась, — ответил он.
Вдова тихо усмехнулась, наконец повернулась и посмотрела на него. В её тёмных глазах на миг мелькнуло что-то тёплое, почти нежное — старое воспоминание, которое тут же спряталось за привычной бронёй.
— Врёшь, cabrón, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Я старая, потрёпанная жизнью сука. Но спасибо. Приятно иногда услышать враньё от такого красивого мужчины.
Она кивнула на место рядом с собой. Мендоса сел. Некоторое время они молчали, глядя на раскинувшийся внизу ночной Мехико — бесконечное, мерцающее море огней, которое никогда не спало.
— Мне нужно кое-что узнать про Орден…
Она замерла. Сигарета в её пальцах едва заметно дрогнула. Она долго молчала, глядя куда-то в огни города, потом тихо, почти устало ответила:
— Нет, Хоакин. Не проси.
Мендоса повернул к ней голову.
— Почему?
— Потому что я не самоубийца, — она горько усмехнулась. — У меня теперь достаточно денег, чтобы позволить себе гражданство Конфедерации. Хорошее, официальное, с допуском к экзаменам и всей этой хернёй. С правом на нормальную жизнь, где-нибудь в Сибири, в Томске или Караганде. Там Орден меня не достанет. Но если я начну болтать… мне будет не уехать из Конфедерации.
Она сделала глубокую затяжку, выпустила дым и продолжила уже тише:
— Я устала бегать, понимаешь? Устала бояться. Даже я устала. У меня есть шанс начать всё заново. Не хочу его потерять из-за твоих непонятных расспросов.
Мендоса повернулся к ней, и внимательно взглянул в глаза
— Я не прошу, — сказал он мягко, но настойчиво. — Я спрашиваю. Ты знаешь, что я не стал бы приходить, если бы это не было важно. Не только для меня. Для Мигеля.
Вдова повернула голову и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то старое, почти болезненное — смесь усталости, тепла и горечи.
— Ты всегда умел на меня давить, cabrón… — прошептала она. — Даже когда молчал.
Она отвела взгляд, сделала глубокую затяжку и медленно выдохнула дым в ночь.
— Ладно… — сдалась она наконец, голос стал тише. — Раз уж ты пришёл… и раз уж я всё ещё не могу тебе отказать, как последняя дура, то спрашивай. Что тебе надо знать?
Мендоса смотрел на огни города, не поворачивая головы.
— Все гадости, которые я мог услышать про Орден, я уже услышал, — тихо сказал он. — Мне нужно знать другое. Есть ли кто-то, кто работает против нас? Не русские. Кто-то третий, или хотя бы те, кто пытается мешать. Слышала ли ты про такое?
Вдова долго молчала. Она достала новую сигарету, прикурила и сделала глубокую затяжку, словно пыталась выиграть время.
— Joder… — тихо выругалась она себе под нос. — Ты, как всегда, находишь самые стремные вопросы, hombre.
Она выпустила дым и наконец посмотрела на него.
— Есть люди, которые знают других людей, — неохотно начала она. — Тех, кто не любит Орден и пытается им гадить. Но там тоже не святоши, Хоакин, скорее конкуренты…