Он встал и прошёлся по кабинету.

— Я им позвоню, а они мне скажут: конечно, дорогие партнёры, известное ограничение, мы думали, вы в курсе. И я буду сидеть с трубкой, как дурак. Или скажут что-нибудь другое. А что именно — я знать не хочу, пока не пойму, как оно устроено.

Он остановился у окна. За окном была тайга и низкое серое небо.

— Майки. Сколько у нас времени?

— В каком смысле?

— В прямом. Сколько лет до того, как это полезет массово и нас начнут сажать на кол.

Аватарка помолчала ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы посчитать, и ни секундой дольше — что было чистой театральщиной, потому что он посчитал ещё в момент вопроса.

— Порог считается по внутреннему времени сознания, — сказал Майкрофт. — Не по состоянию тела. Капсула восстанавливает организм и не трогает то, что накопилось в сознании. Поэтому у нас овощами становятся люди, которые физически выглядели на семьдесят.

— Это я понял. Цифры.

— Сейчас пятнадцатый год после Контакта. Первая массовая партия клиентов — те, кто лёг в капсулы в двадцать пятом, эксклюзивные и очень влиятельные персоны, типа того же барона Ротшильда. Средний прожитый возраст на момент процедуры — восемьдесят три года. Прибавляем пятнадцать прошедших, получаем девяносто восемь.

— То есть до ста двадцати пяти им…

— Двадцать семь лет, — сказал Майкрофт. — Первые случаи в естественном порядке — сорок второй год после Контакта. Не единичные, сразу партией, потому что легли на процедры они все примерно одновременно.

Кравцов повернулся от окна.

— Двадцать семь.

— Двадцать семь. Через тридцать пять лет порог перейдёт около шестидесяти процентов первой когорты. Через сорок пять — практически все.

Морозов у стены медленно выдохнул.

— То есть у нас есть еще время, — сказал он.

— У нас двадцать семь лет до первых массовых случаев, — согласился Майкрофт. — И примерно двадцать до момента, когда об этом станет невозможно молчать: люди начнут считать сами. Достаточно, чтобы кто-нибудь заметил, что клиенты одного года ложатся повторно, а клиенты другого почему-то нет.

Кравцов вернулся к столу и сел.

Он положил ладони на полированное дерево и некоторое время смотрел на них.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь по мне.

— По вам? — переспросил Майкрофт.

— По мне. Не прикидывайся, ты уже посчитал.

— Посчитал, — согласился аватар. — Просто не был уверен, что вы захотите вслух.

— Захочу.

— Вам семьдесят прожитых лет. До порога пятьдесят пять лет.

Кравцов чуть заметно расслабил плечи.

— Ну вот. Пятьдесят пять.

— Это не пятьдесят пять лет жизни, Владислав Анатольевич, — сказал Майкрофт. — Это пятьдесят пять лет, внутри которых вам надо разместить оставшиеся процедуры.

Кравцов поднял на него глаза.

— Поясни.

— Вы омолодились в первый год, до сорока пяти. Сейчас вашему телу пятьдесят девять. Через двадцать лет ему будет около восьмидесяти, и вам придётся лечь снова — раньше вы не ляжете, потому что тратить процедуру на здоровое тело бессмысленно.

— Так.

— Вы ляжете примерно в тридцать пятом году после Контакта. Прожитого у вас будет девяносто. Порог не достигнут, всё пройдёт нормально, вам снова станет сорок пять.

— Хорошо.

— Ещё тридцать пять лет — и телу опять восемьдесят. Год семидесятый после Контакта. Прожитого у вас будет сто двадцать пять.

Тишина.

— Ровно, — сказал Кравцов.

— Ровно, — подтвердил Майкрофт. — Плюс-минус. Порог, как докладывал Артём Вадимович, плавает: иногда срабатывает в сто двадцать, иногда человек держится до ста тридцати.

Кравцов очень долго молчал.

— То есть у меня одна процедура, — сказал он наконец.

— Одна гарантированная. Вторая — как повезёт.

— Одна и лотерея.

— Да.

Кравцов усмехнулся. Усмешка вышла нехорошая.

— А если я сейчас пойду и лягу? Прямо на этой неделе.

— Тогда вы потратите гарантированную процедуру на тело, которому пятьдесят девять, — сказал Майкрофт. — Выиграете четырнадцать лет и сожжёте гарантированный вариант. Арифметически это худшее решение из возможных. Оптимально — тянуть до предела и ложиться как можно позже и как можно глубже.

— То есть мне надо стареть.

— Да.

— Мне надо аккуратно, по расписанию, стареть следующие двадцать лет, чтобы не прогадать.

— Да.

Кравцов засмеялся. Смеялся он секунд пять, потом резко перестал.

— Пятнадцать лет, — сказал он. — Пятнадцать лет я всей планете продаю вечную молодость. Гринспен с Лафайеттом мне в двадцать шестом году золото в Гохран возили, чтобы в очередь встать. А выходит, что у меня осталось две процедуры.

Он поднял глаза на голограмму.

— И ты мне это спокойно рассказываешь.

— Вы спросили.

— Спросил. — Кравцов побарабанил пальцами по столу. — Майки, скажи мне честно. Вот я сейчас сижу, у меня руки холодные. А ты?

Аватар подростка чуть склонил голову набок.

— А что вы, Владислав Анатольевич, нервничаете?

Кравцов посмотрел на него.

— Ты издеваешься.

— Отчасти, — сказал Майкрофт. — Но вопрос серьёзный. Я не понимаю, что именно вас сейчас пугает, и мне это мешает считать. Вы не умираете. Вам гарантированы ещё как минимум пятьдесят пять лет полноценной жизни, из них лет тридцать пять — в теле сорокапятилетнего. Это больше, чем было у любого человека до Контакта. Ваш отец прожил шестьдесят восемь лет.

— Пятнадцать лет назад вы считали, что вам осталось десять-двенадцать. Сейчас у вас пятьдесят пять. Вы получили в пять раз больше, чем ожидали, и при этом выглядите хуже, чем когда я вам докладывал про овощи.

Кравцов долго на него смотрел.

— Ты правда не понимаешь? — спросил он.

— Правда.

— Потому что тогда я не знал, — сказал Кравцов. — Тогда было — сколько отмерено, столько и есть. А теперь у меня есть дата.

Он показал пальцем в стол, будто дата лежала там.

— Семидесятый год после Контакта. Я его вижу. Он у меня в календаре. И я его буду видеть каждый день следующие пятьдесят пять лет.

Майкрофт помолчал.

— Это иррационально, — сказал он наконец.

— Совершенно.

— Смертный человек тоже знает, что умрёт.

— Смертный человек знает, что умрёт, — согласился Кравцов. — Он не знает, что в такой-то год его посадят в кресло и начнут говорить «пора поесть». Он не видел старого Ротшильда. А я видел, Майки. Я туда ездил. Он мне на все вопросы отвечал правильно и подробно, у него память как архив, он мне сорок минут рассказывал схемы шестидесятых годов, называл фамилии, суммы, даты. И ни разу не спросил, кто я такой и зачем приехал.

Он потёр лицо ладонями.

— Ни разу за сорок минут не задал ни одного вопроса.

В кабинете стало очень тихо. Морозов у стены не шевелился.

— Владислав Анатольевич, — сказал Майкрофт другим тоном, деловым. — Двадцать семь лет — это большой срок. За двадцать семь лет можно разобраться.

— Ты сам сказал, что у тебя ни одной гипотезы выше девятнадцати процентов.

— Сказал. Но это по прямому направлению. — Аватар выпрямился. — Есть косвенное. Взрослые «пустые» и люди, прошедшие орденские протокола ментоскопирования, — это одна и та же картина. Я это вижу по сканам, и это не совпадение. Одна процедура, разные последствия.

Кравцов поднял голову.

— Ментоскоп?

— Именно, — сказал Майкрофт. — Пятнадцать лет назад вы положили эту технологию под сукно, потому что, извините, «не ко времени». Если разобраться в ментоскопировани — разберёмся и в вас.

Пауза.

— И у меня есть человек, который может это сделать, — добавил он. — Один. Не мы, не наши институты. Один человек в мире.

Кравцов смотрел на голограмму.

— Кто?

— Гражданка Индонезии. Двадцать шесть лет. Работает в фонде «Мост Надежды», Бангкок.

— В нашем фонде?

— В вашем фонде, — сказал Майкрофт. — Она сама оттуда. Из первых партий двадцать пятого года.

Кравцов очень медленно откинулся в кресле. Потом посмотрел на защищённый коммуникатор, на кнопку прямой линии с Энцеладом, и отодвинул его от себя на середину стола — так, чтобы не доставать рукой.