Я отвернулся и сплюнул на асфальт. Проклятый Контакт. Я уже говорил, что я был аналитиком в Кредит Свисс? Так вот, я могу вам рассказать, отчего так случилось. Вы спрашиваете, что произошло со Швейцарией?

Да всё было очень просто. Русские пришли и сказали с орбиты: «Отдавайте всё». Они даже не соизволили прилететь на личную встречу, говорят, что это было простое электронное письмо на личные ящики высшего руководства. Ну а мы… что мы? Мы и отдали - сначала золото Национального банка, все полторы тысячи тонн. Это даже по ящику показывали – прилетели огромные транспортники, кажется, даже американские С-47, и вывезли всё одним днём. Потом открыли шлюзы, и в Россию потекли частные активы. Русские сказали, что это «компенсация за историческую несправедливость» и «восстановление исторического баланса». Красиво сказали. Наши политики кивали, улыбались и подписывали бумаги. Что им оставалось после того, что русские устроили в Польше и Украине? У нас не было ни армии, ни оружия, ни даже права голоса.

Банки раскрыли все счета. Все. Даже те, которые столетиями считались неприкосновенными. Многие богатые клиенты потеряли до семидесяти процентов вкладов и активов. Почти все уехали, кто мог. Кому позволили. Многие, впрочем, остались и теперь живут так же, как я – те, кому ехать было некуда.

Потом мы обнищали. Хотел бы я сказать, что это было достойно и гордо, но поверьте, в нищете нет ни достоинства, ни гордости. Сначала подорожало электричество. Словно издеваясь, русские крутят по своим социальным каналам, что электричество для граждан Конфедерации с января следующего года станет бесплатным. Потом подняли нам цены на отопление, а оно у нас и так никогда не было бесплатным. Потом начали резать пособия. Я, идиот, голосовал за урезание социальных программ. А потом оказалось, что нормальной работы почти не осталось, и пособий тоже уже нет. Мой банк хотел было переехать в Россию, как и многие другие, но оказалось, что он некогда был связан с какими-то нацистами… Поэтому вместо комиссаров по компенсациям, которые приезжали за сотрудниками других банков, и помогали им переезжать в Белоруссию или Казахстан, к нам приехали бульдозеры под охраной армии, и сравняли всё здание с землёй.

Из крупных работодателей остались только пару банков, сыроварни, ну и русские компании, что ведут здесь какой-то свой бизнес. Ах да, «Мост Надежды», конечно же. Как говорят по ящику, только их налоговые отчисления составляют до сорока процентов бюджета Конфедерации. Нашей, само собой, нищей Швейцарской Конфедерации.

Я иду домой с пакетом пайки в руке и думаю: пять лет назад я бы никогда не поверил, что буду ненавидеть русских не за политику, а за то, что мне приходится считать каждую ложку риса на ужин. За то, что Клара стесняется выходить на улицу в старом пальто. За то, что я, Михаэль Хартманн, который когда-то решал, давать ли кредит на пару сотен миллионов евро, теперь киваю толстому казаху и говорю «да, шеф, сейчас сделаю».

* * *

Округ Кларк, штат Айова. Пять лет после Контакта.

Я стоял на крыльце, прихлёбывая кофе из старой кружки с надписью «World’s Best Dad», которую мне подарили девочки ещё лет десять назад. Кофе был нормальный, не самый дорогой, но и не та бурда, что продают сейчас во многих магазинах. Дедова земля вокруг всё так же лежала, всё та же тысяча акров, как и при нём. Старик перед смертью позвал нас с отцом и накрепко наказал не продавать землю, не то он восстанет от мёртвых, и мы пожалеем, что на свет родились. Ну мы и не продавали. Не разбогатели, конечно, но и с голоду не помираем, а для наших мест это уже можно считать удачей. Отец совсем плох стал, путает внучек со своими сёстрами. А те уж и померли лет десять как.

Когда-то всё было по-другому. Цены на сою и кукурузу держались, банки давали нормальные кредиты, а по осени можно было позволить себе съездить с семьёй в Диснейленд или Флориду. Теперь всё стало… теснее. Дороже. Медленнее. Многие соседи продали часть земли, кто-то вообще ушёл в город искать работу. А я держусь. Пока держусь. Думаю даже прикупить пару сотен акров у Макдэвида, пока он не продал землю рвачам из русского «Торгомира».

Я посмотрел на дочерей. Эмма и Софи сидели на качелях под старым дубом. Обе уже почти взрослые. Эмма через два года заканчивает школу. Хорошие девочки, умные. И я знаю, что здесь, в Айове, им особо развернуться уже не получится. Работа на ферме, максимум — учительница или медсестра в соседнем городе. А дальше?

Эмма недавно сказала мне, что в России сейчас открывают новые университеты. Что, говорят, можно поступить иностранцам, и, если хорошо сдашь тесты — учат почти бесплатно. Там и работа потом хорошая. Здесь тоже можно устроится, но там же… Россия. Я тогда только хмыкнул и ничего не ответил. Россия… Кто бы мог подумать. Раньше я вообще мало думал о том, что творится за океаном. Главным было, чтобы цены на зерно не падала, чтобы дождь вовремя шёл, и чтобы банк не придушил процентами.

А теперь вот сижу и думаю: может, и правда отправить их туда учиться? Коплю потихоньку. Каждый лишний цент после удобрений, топлива и счетов — на отдельный депозит, в золотых рублях – так оно надёжнее, доллар всё-таки потряхивает еще после Контакта. Я допил кофе и поставил кружку на перила крыльца. В доме уже зажегся свет на кухне — Сара готовила ужин. Я спустился с крыльца и зашёл внутрь. Жена стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Запах тушёной картошки с мясом разносился по дому.

— Джереми? — она обернулась. — Ты уже вернулся? Как прошёл день?

— Нормально, — я сел за стол и потёр лицо ладонями. — Опять кардан чинил до вечера. Спина ноет. Механики нынче дороги, самому дешевле.

Сара вытерла руки о фартук и посмотрела на меня внимательно. Она всегда умела читать меня, как открытую книгу.

— Опять думал про девочек?

Я кивнул.

— Эмма вчера вечером опять про Новосибирск говорила. Говорит, там сейчас новые университеты открывают.

Сара помолчала, поставила ложку и присела напротив меня.

— Джереми… ты серьёзно об этом думаешь? Отправим их туда? Это же… другой конец планеты. Как мы будем видеться?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Но здесь что им светит? Работать в магазине? Горбатиться на ферме? Или учительницей в местной школе за гроши? Сама знаешь, сколько сейчас платят. Они умные девчонки, Сара. Они заслуживают большего.

Сара опустила взгляд на свои руки.

— Я тоже об этом думаю… каждую ночь. Мне страшно, Джереми, мир так изменился… Может ну её, эту Россию? Мы же как-то прожили здесь, и девчонки проживут. А?

Я помотал головой.

— Вот и я о том же, Сара. Как-то прожили. Мы с тобой всю жизнь горбатились, чтобы хоть как-то держаться на плаву. А у них может быть шанс выбиться в люди. Так что не дрейфь, старая. Еще пару лет есть.

Сара протянула руку и накрыла мою ладонь своей.

— Ты хороший отец, Джереми. Даже если нам придётся их отпустить… я знаю, ты делаешь это не потому, что нам здесь плохо. А потому, что хочешь для них лучше.

Я сжал её пальцы.

— Просто… раньше я думал, что лучшее для них — здесь. В Америке. А теперь… — я горько усмехнулся. — Теперь мы копим деньги, чтобы отправить своих дочерей учиться в Россию.

Сара долго молчала, потом тихо сказала:

— Ты копи. А я буду молиться, чтобы у них всё получилось.

Не то чтобы я не любил русских. Да я их почти и не знаю, ни одного в жизни не видывал. Смотрю на своих дочерей и думаю: здесь для них потолок рядом, рукой достанешь. А там… там, говорят, молодым всегда дают шанс подняться.

Пусть будет так, как лучше для них. А я… I’ll stand my ground. Кто-то же должен.

Курган, микрорайон «Заозёрный». Пять лет после Контакта.

Лена свернула на школьную парковку как раз в тот момент, когда из дверей школы высыпала очередная волна детей, и почти сразу услышала за спиной знакомый топот, а затем хлопок двери машины, такой сильный, словно Даша, открывая её, действительно собиралась однажды оторвать её вместе с петлями.