— У нас в Венгрии та же картина, — добавил Хусти. — Люди есть, а нормального снабжения и прикрытия нет. Мы до сих пор по старым схемам подчинения Жандармерии работаем, на коленке. И тоже проблемы с мотивацией – он хохотнул – у меня скоро мотиваторы в отпуск проситься начнут, устают, говорят, сильно.

Майор Гарриг, активно жестикулируя, добавил:

— А во Франции вообще цирк. Половина оборудования приходит с опозданием, вторая — не той номенклатуры. Ваши логисты в Риме не отвечают на письма и не берут трубки, а когда берут, говорят, что всё отправили нормально, ищите концы у перевозчиков. Мы пытаемся строить серьёзную структуру, а пока получается партизанский отряд в подгузниках. Во времена Генерала[37] и Сопротивления, говорят, было и то полегче.

Все остальные согласно нахмурились, уже готовясь выплеснуть поток недовольства. Гримальди поднял руку, останавливая вал жалоб. Глаза приобрели усталое, но хоть какое-то человеческое выражение.

— Я понимаю вас, братья. Мы все в одной лодке. Орден растёт быстрее, чем мы успеваем его организовывать. Завтра утром будем подробно разбирать логистику, финансирование и распределение кадров. А сегодня… — он взял бокал с красным вином, — давайте просто выпьем за то, что мы наконец начали превращаться из разрозненных групп в настоящую силу.

Одним махом осушив бокал, он продолжил:

— У меня радостная весть. Наши учёные завершили работу над протоколом второго ранга Возвышения. Теперь мы можем выводить человека на качественно новый уровень. Сила, скорость реакции, регенерация тканей — всё это выходит далеко за пределы того, что мы имели до этого дня. .

По террасе прошёл тихий гул. Гарриг откинулся на стуле, медленно покручивая в пальцах бокал с вином, и заговорил с типичной гасконской прямотой:

— Это всё, конечно, очень вдохновляюще, брат Гримальди. Но позвольте задать сугубо практический вопрос. Как мы, простые смертные, будем держать в узде тех, кто пройдёт второй ранг? Да что там второй — даже первый. У меня в подчинении уже есть пара возвышенных, но они пришли из Жандармерии и хотя бы имеют понятие о церковной дисциплине. А новое пополнение… — он покачал головой, — это, извините, зачастую откровенный сброд даже по моим, гасконским, меркам. Головорезы из Иностранного Легиона, отморозки из армейского спецназа, вчерашние полицейские молокососы из групп быстрого реагирования, которые первый раз в жизни кровь увидели меньше года назад, и то… нос кому-нибудь разбили в лучшем случае. Нам шлют тех, кого не жалко. Мы отсеиваем самых диких, как можем, но ваши психологи потом половину из них возвращают обратно с отписками: «перспективный материал».

Гарриг сделал короткую паузу, обвёл взглядом стол и закончил:

— Так вот объясните мне, во имя всего святого: как я через месяц буду отдавать приказы людям, которые бегают быстрее автомобиля и могут этот автомобиль голыми руками разорвать? Чем я их остановлю, если они однажды решат, что больше не желают слушать простых смертных?

По террасе пронеслось согласное ворчание – было понятно, что эта тема сильно волнует всех присутствующих. Сам Альварадо, когда смотрел на результаты тестов своих возвышенных, иногда ёжился от страха и сомнений – а не слишком ли сильное оружие они выпускают в мир? Гримальди некоторое время молчал, задумчиво покачивая бокал с вином в пухлых пальцах. Затем посмотрел на майора Гаррига с ласковой улыбкой, в которой, впрочем, не было ни доли градуса тепла.

— Майор, вы бьёте прямо в печень, — произнёс он с лёгкой иронией. — Что ж, отвечу столь же прямо.

Он сделал маленький глоток и продолжил:

— Во-первых, вы наверняка заметили, в каких количествах мы им вводим препараты. Среди них много тонких психотропов, советую наконец ознакомиться со спецификациями. Да, они могут повысить агрессию… но при этом отлично подавляют самостоятельное мышление и делают поведение куда более предсказуемым и послушным вышестоящим. Если сомневаетесь — сравните психологические профили кандидатов двухмесячной давности и сегодняшние. Посмотрите записи бесед с психологами. Разница, поверьте, весьма показательная.

Гримальди сделал паузу, наслаждаясь моментом, и добавил с холодной усмешкой:

— А, во-вторых, возвышение — это не одноразовый подарок свыше. Это постоянный, и весьма капризный процесс. Им требуются регулярные, простите цинизм старому инженеру, «техосмотры»: калибровка нейроинтерфейсов, поддержка гематоэнцефалического барьера, вывод накопившихся метаболических шлаков из усиленных мышечных и регенеративных систем, коррекция гормонального фона и нейромодуляторов. Без ежеквартального вмешательства наши великолепные возвышенные довольно быстро начинают рассыпаться — тремор, судороги, деградация моторики. В общем, классическая картина позднего Паркинсона, только с имплантами за несколько десятков миллионов евро.

Он цинично хмыкнул, долил себе вина и поднял бокал, словно произнося тост:

— Так что, майор Гарриг, не переживайте. У нас всегда будет, чем их мотивировать… и чем вовремя поставить предел их силам, если они вдруг начнут забываться.

* * *

Спустя месяц.

Под одиноким фонарём, стоявшим на у кованой ограды, стояли Мендоса и Ортега. Ночь была прохладной и ясной. Высоко в чёрном небе ярко горели звёзды, а лёгкий ветер с гор приносил запахи сухой травы, пыли и горьковатого аромата оливковых листьев. Где-то вдалеке тихо стрекотали цикады, но даже они сегодня казались приглушёнными, будто чувствовали напряжение, висевшее в воздухе. Они остались последними, кто ещё не прошёл процедуру. Их очередь наступала завтра. Ортега глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым через нос и сплюнул в темноту.

— Видел Виттори сегодня, — негромко сказал он. — Говорит, особенно худо в первые сутки. Будто тебе по нервам раскалённую проволоку протягивают. Сантана, говорит, орал так, что у персонала уши закладывало.

Мендоса сидел на скамейке, медленно крутя в пальцах потухшую сигарету. Лицо его было жёстким, без тени улыбки.

— А Крус? — спросил он спокойно.

— Крус молчал. — Ортега криво усмехнулся. — Говорили, что как отошла анестезия даже орать не мог, только хрипел и в глазах капилляры полопались.

Мендоса кивнул, не отрывая взгляда от тлеющего кончика сигареты.

— Завтра наша очередь.

Ортега хмыкнул, но в голосе не было веселья:

— Поваляемся двое суток в этой проклятой капсуле. Я поболтал с той тёмненькой врачихой… вечерком в городе за бутылкой вина. Она как пару бокалов уговорила, язык развязался, гражданские… Говорит, что боль оттого, что наш грёбаный ИИ неполноценный. У русских там прямо настоящая личность, он в случае чего и подправит процедуру и продлит ее. И кино во сне может поставить, сервис как в первом классе. А наш – болван механический, как зашили алгоритмы на заводе, так и чешет по ним. Потому и пост-эффекты, они так это называют.

Он затянулся поглубже, и мрачно добавил:

— Но это у кого как, Крус, например, похрипел пару часов и сразу отошёл, козликом вон скачет. На три метра в высоту. А Сантана чуть не помер от шока, врачиха сказала, что весь суточный запас промедола извели на него. Но тоже выкарабкался, крепкая сволочь.

Он замолчал, докури сигарету и добавил уже тише:

— Я, если честно, нихрена не в восторге.

Мендоса медленно раздавил окурок о край пепельницы.

— Никто не в восторге. Но приказ есть приказ.

* * *

В шесть тридцать утра в процедурный блок их завели почти одновременно. Мендоса лёг первым на холодную кушетку. Над ним уже висели прозрачные пакеты с мутноватой жидкостью — обычная утренняя капельница, которую они получали уже третью неделю подряд. Медбрат молча воткнул иглу в вену. Мендоса даже не поморщился. Он лежал и смотрел в белый потолок. В голове ещё крутились тяжёлые мысли вчерашнего вечера — слова Ортеги, хрипы Круса, раскалённая проволока в нервах. Сердце сжималось от глухого, тяжёлого предчувствия.