Харпер медленно выпрямился.

— Дальше хуже, — сказал Майкрофт. — Расхождение не случайно по знаку. Платформу всегда ведёт в одну сторону, как будто внутри неё появляется небольшая дополнительная масса. Появляется на время сеанса и пропадает.

— Сколько массы?

— В том и дело, Артём Вадимович. Если считать по возмущению орбиты, выходит около одиннадцати тонн. Объём платформы не меняется, обшивка не меняется, ничего не прилетает и не улетает.

Он помолчал.

— Масса появляется из ничего, действует восемь-девять часов и исчезает. Я четыре года держал это в приоритетном кластере без объяснения.

— А теперь?

— А теперь у меня есть второй факт, с саккадами. Я не знаю, что это за масса. Но я знаю, что делает масса: она искривляет пространство. А если пространство искривлено достаточно сильно и в достаточно малом объёме, то, по крайней мере теоретически, две его области могут оказаться соединены напрямую. Так решается проблема запаздывания сигнала с Энцелада.

Он свернул кривые.

— Вывод. Это не просто не люди. Это дистанционно управляемые оболочки, и управляющий сигнал идёт не по радио и не через спутник. Он приходит в платформу через мост Эйнштейна-Розена, в просторечии «червоточину», а оттуда вниз, обычным каналом, до поверхности.

— Артём Вадимович, я поэтому не стал ждать четыре часа.

Объект «Кедр-3», Свердловская область. Глубина заложения 640 метров.

Воскресенье, 9:40 местного. Пятнадцатый год после Контакта.

Лифт шёл вниз две с половиной минуты. Морозов стоял у стены, заложив руки за спину, и смотрел на цифры уровней. Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре. Кабина была рассчитана на двенадцать человек, их ехало четверо, и от этого молчание казалось особенно плотным.

— Артём Вадимович, — сказал Цветков.

— Да, Виктор Сергеевич.

— Вы ведь понимаете, что у меня внуки приехали.

— Понимаю.

— Из Калининграда. На четыре дня. — Цветков говорил мягко, без тени раздражения, и от этого было хуже. — Я их вижу два раза в год. Сегодня мы собирались в зоопарк.

Морозов молчал.

— Виктор Сергеевич, вам девяносто один, — сказал Кравцов, глядя в стену. — Какой зоопарк.

— Обычный зоопарк. Столичный. Внуки… ладно, правнуки попросили.

Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один. Волков не сказал за всю дорогу ни слова.

Он стоял в углу кабины, в свитере — Морозов не видел его в свитере ни разу за девять лет, — и выглядел как человек, которого подняли с дачи, потому что его и подняли с дачи. Лицо было спокойное. Слишком.

Двери разошлись. Коридор «Кедра-3» был длинный, серый и пустой; лампы включались секциями по мере движения и гасли за спиной. Пахло бетоном, машинным маслом и слабо — озоном.

— Артём Вадимович, — сказал Волков.

Это были первые его слова с поверхности.

— Да, Анатолий Дмитриевич.

— У меня сегодня единственный выходной за двадцать три дня. У Виктора Сергеевича внуки… правнуки. У Владислава Анатольевича, насколько я знаю, была назначена охота, которую он переносил дважды. А наверху сейчас девять сорок утра воскресенья, и три человека из первых пятнадцати в стране одновременно исчезли из поля зрения своих секретариатов. Это заметят к обеду.

Он шёл ровно, не оборачиваясь.

— Я сюда ехал два часа и всю дорогу думал об одном. Причина важная?

— Очень, — сказал Морозов.

— Насколько?

Морозов на два шага отстал, потом догнал.

— Анатолий Дмитриевич, я работаю с вами пятнадцать лет.

— Знаю.

— Больше мне сказать нечего, пока мы не спустимся ещё на два уровня.

Кравцов коротко хмыкнул.

— Артём, ты прямо интригуешь. В объекте класса «Кедр»?

— Даже тут.

Кравцов остановился. Он остановился так резко, что Цветков, шедший следом, чуть в него не уткнулся. Лицо у Кравцова начало медленно наливаться цветом — Морозов знал этот процесс до секунды и знал, что за ним обычно следует. Ничего не последовало. Кравцов посмотрел на спину Волкова, сделал очень ровный вдох, и когда заговорил, голос был совершенно нормальный.

— Понял, — сказал он. — Идём.

Зал совещаний на тридцать шестом уровне был маленький: овальный стол на восемь мест, аскетичные пластиковые стулья, проектор в центре, стены без какого-либо покрытия — голый серый бетон с полосами от опалубки. Ни окон, ни экранов, ни связи. Они сели. Морозов остался стоять, и повернул рубильник, отсекавший объект от поверхности физически. Разомкнулись кабеля, стальные задвижки перекрыли вентиляционные шахты, где-то под полом мерно загудели дизель-генераторные установки. Свет на мгновение моргнул. Все присутствующие невольно поёжились.

— Прошу прощения за выходной, — сказал он. — И за форму. Я не стал ничего пересылать, не стал докладывать по линии. Причина в том, что я пока не знаю, где можно об этом говорить.

Волков положил руки на стол.

— Начинайте.

— В четверг, в четырнадцать двадцать одну по новосибирскому времени, наша аналитическая система, то есть Майкрофт, провела сравнение по непроизвольной моторике человека. Это побочная работа по программе охраны памяти — мы третий месяц описываем то, что человеческое тело делает без участия сознания.

— Артём, — сказал Кравцов. — Ближе.

— Ближе будет хуже, Владислав Дмитриевич, надо по порядку.

— Мне уже плохо. У меня охота.

Морозов посмотрел на Волкова. Волков едва заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал Морозов. — Тогда ближе.

Он положил ладонь на край стола.

— Существа, с которыми мы пятнадцать лет ведём дела и переговоры, не являются людьми. С высокой степенью достоверности они вообще не являются самостоятельными существами. Это тела, которыми управляют извне.

В зале стало очень тихо. Цветков медленно, аккуратно снял очки и начал их протирать краем рукава. Он делал это тщательно, обеими руками, и не поднимал головы.

Кравцов сидел неподвижно. Пальцы правой руки у него двигались по столу — раз, два, три, четыре, — и он, кажется, этого не замечал. Волков не пошевелился вообще.

— На чём основано ваше заключение, — спросил он неестественно спокойным голосом. Но не вопросительно.

— Я могу показать, — сказал Морозов. — Это займёт минут двадцать и вам не понравится. Или могу сказать в двух словах, и тогда вы двадцать минут будете думать, что я сошёл с ума.

— Говорите в двух словах.

— У них не двигаются глаза.

Повисла недоумённая пауза.

— Артём Вадимович, — мягко сказал Цветков, не отрываясь от очков, — у них всё прекрасно двигается. Я со Слуцкером за эти года раз ну пятьдесят за одним столом и сидел, и ругался, и обедал. Он и головой вертит, и моргает. И глаз у него дергается. Правый. Я это точно помню.

— Виктор Сергеевич, у человека глазное яблоко не стоит на месте никогда. Даже когда вы смотрите в одну точку, оно непрерывно дрожит — на доли градуса, быстро, вы этого не чувствуете и никогда не чувствовали. Если бы оно остановилось, вы бы ослепли за две секунды: сетчатка перестаёт отвечать на неподвижную картинку. Это называется саккады. У них их нет.

Цветков перестал протирать очки.

— У них оно не шевелится, — сказал Морозов. — Одиннадцать тысяч четыреста часов записи. Девять участников. Ноль событий при ожидаемых семидесяти четырёх миллионах.

Кравцов наконец заговорил. Голос у него был ровный, деловой, почти скучающий, Морозов слышал этот тон не так часто, и все разы потом кому-нибудь было очень плохо.

— Артём. Методика.

— Владислав Дмитриевич…

— Методика, — повторил с нажимом Кравцов. — Ты мне сейчас на основании дёрганья глазами говоришь, что пятнадцать лет дела со мной вели не пойми кто. Я хочу понимать, откуда цифра. Какой эталон, на чём построен, на каких выборках проверен, кто верифицировал.

— Эталон перестраивался четыре раза с нуля. Люди в той же комнате, на тех же камерах, в тех же сессиях — восемьдесят восемь человек, все в норме. Дети, которых нам возвращают, — четыреста семнадцать, все в норме. Сырые данные без сжатия и обработки подтверждают. Аппаратура трёх разных поколений и десятка производителей, начиная с двадцать шестого года.