— Два нарушения, — сказал человек в рубашке. — За час.

— Послушайте, — сказал Дэн. — Я инженер.

Он сам услышал, как это прозвучало, и пожалел, но остановиться уже не мог.

— Мне нужно понимать, что я проектирую. В райдере нет ограничений по теплу и по питанию. Ни одного. Это значит одно из двух: либо заказчик ставит это в помещение, где тепло и электричество не считают, либо он вообще не собирается это эксплуатировать. От ответа зависит архитектура. Не отделка, не маркетинг — архитектура. Если это военные, я буду закладывать одно. Если это дата-центр в Гренландии — другое.

Безымянный сотрудник СБ переглянулся с Майклом. Тот возвёл очи горе, и тяжело вздохнул, раздражённый необходимостью объяснять очевидное, кашлянул и перебил Дэна:

— Даниэль, ты здесь меньше года. У нас не принято задавать такие вопросы. Есть процессы. Есть уровни допуска. Твой уровень — архитектура ядра. Но никак не выше – пойми это, пожалуйста.

Сотрудник СБ открыл папку — настоящую бумажную, видимо, для солидности — и достал досье.

— Сегодня мы ограничимся устным предупреждением. Но в ваше личное дело уже внесена запись. Ещё один подобный инцидент — и мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о соответствии занимаемой должности. Я понятно выражаюсь?

Дэнни посмотрел на него и вдруг увидел всё разом: он увидел стеклянное здание, в котором есть бесплатный завтрак, натуральный газон внутри рекреационной зоны и массажные кресла на третьем этаже. Он увидел опционы, которые через восемь лет, если всё пойдёт как идёт, сделают его не просто состоятельным, а откроют ему дверь в тот мир, где выросла Джессика и где он до сих пор чувствовал себя гостем, которого пустили посмотреть.

И он увидел, чем именно за это заплачено: не деньгами, не временем и даже не свободой в высоком смысле, а одним-единственным правом. Правом спросить, зачем.

Оказалось, это дорогое право. Оказалось, оно стоит ровно всего остального.

— Понятно, сэр – отчеканил он. Голос вышел ровный, почти без эмоций. — Больше не повторится, прошу прощения, сэр.

Он встал. Безопасник кивнул, будто они только что обсудили погоду. Майкл проводил его до двери и уже в коридоре тихо добавил:

— Не лезь, Дэн, правда. Здесь так не принято. Этого не говорят на интервью, но … меньше знаешь — крепче спишь. Работай и не обращай внимания.

Дэнни промолчал, и пошёл возвращаться на своё место. Горбовиц делал вид, что очень увлечён графиками. Когда Дэнни сел, тот откинулся на кресле и прошептал почти беззвучно, прикрывая рот ладонью:

— Ну ты и влип, брат. Они теперь за тобой следить будут. Хотя, мне плевать.

Дэн открыл документ и в двадцатый раз перечитал строчки, которых там было немного.

Производительность — не ниже указанной. Энергопотребление — не лимитировано. Температура под нагрузкой — не лимитирована. Ресурс — не менее сорока лет непрерывной работы. Последнее он заметил только сейчас. Сорок лет. Индустрия, в которой он работал, не умела думать дальше трёх. За окном садилось калифорнийское солнце, заливая пальмы у входа тем ровным золотым светом, который в этих краях стоит ровно двадцать минут и за который сюда, собственно, и едут.

Дэн смотрел в монитор и с удивлением обнаруживал, что не чувствует ни злости, ни обиды. Он чувствовал себя дураком. Одиннадцать месяцев он полагал, что пришёл в компанию, которая меняет мир, и на этом основании прощал ей всё: и дурацкие тимбилдинги, и ритуальные созвоны, и восторженного вице-президента, называвшего сотрудников семьёй. Он полагал, что находится внутри великого дела.

Теперь выяснилось, что он находится внутри механизма. Механизм был превосходный, отлаженный до последнего зубца, и требовал от каждого своего элемента ровно одного: крутиться в заданном направлении и не интересоваться, что вращает соседняя шестерня. Дэн закрыл глаза и на секунду увидел Итаку зимой. Снег, который скрипит. Мороз, от которого щиплет щёки. Лабораторию, где в три часа ночи можно орать друг на друга из-за архитектуры кэша, и никому не приходит в голову, что за это бывают последствия. Там свобода была дармовой и поэтому незаметной.

Здесь она кончалась ровно в том месте, где начинались вопросы, и стоила восемь лет опционов. Дэнни открыл чат и написал короткое сообщение Джессике: «Сегодня нужно будет выпить чего-нибудь крепче кофе». Ответ пришёл через две минуты. Это была фотография бутылки — пыльной, тёмной, с полустёртой этикеткой португальского портвейна, из тех бутылок, которые в её семье стояли в подвале десятилетиями и доставались по случаю. Поперёк пыли пальцем было выведено: «В 20-00, у меня»

Он впервые за вторую половину дня улыбнулся – кривовато и натянуто. Хотя бы один человек в этом городе интересовался его делами не в силу служебной инструкции. Внизу, двумя этажами ниже, ровно гудел серверный зал. Он потреблял электричество, выделял тепло и не задавал вопросов, за что и был всеми любим.

Санта-Клара. Кондоминиум на берегу SF-Bay. До контакта 180 дней.

Портвейн был семидесятого года и стоил примерно как месячная аренда той квартиры, в которой Дэн жил до знакомства с Джессикой. Об этом ему, разумеется, не сказали. В её семье о ценах не говорили вообще — считалось, что человек, которому нужно объяснять, чего стоит бутылка, всё равно не поймёт, а человек, который понимает, в объяснениях не нуждается. Дэн уже полгода как научился делать вид, что он из вторых.

— Правила, — сказал он. — Господи, Джесс, эти правила. Туда не ходи, этого не спрашивай, того не упоминай. Идиоты.

Он сказал бы грубее, но в последнюю секунду услышал себя со стороны и заменил слово.

— Дорогой- поморщилась Джессика с лёгким упрёком. — Избавляйся от такой лексики, пожалуйста.

Она была дома с четырёх, в льняном, босиком, с мокрыми ещё волосами, и выглядела так, что было видно - день сложился. Дэн знал про неё одну вещь, которую сам себе формулировать избегал: Джессика никогда не уставала. Не в том смысле, что была вынослива, — а в том, что усталость в её мире была признаком неправильно устроенной жизни, вроде дурного запаха. Люди, которые устают, что-то делают не так. Люди, которые жалуются на усталость, делают не так вдвойне. Он сел в ротанговое кресло и сообщил, что его вызывали в безопасность.

— И? — спросила Джессика.

— И внесли запись в личное дело.

— Из-за чего?

— Из-за того, что я спросил, кто заказчик.

Она чуть пожала плечами.

— Ну и не спрашивай.

Это было сказано без малейшего нажима, ровно, как говорят очевидное. Дэн потом много раз возвращался к этой интонации и всякий раз обнаруживал, что не может на неё обидеться.

— Милый, какая разница, есть секретность или нет? — сказала Джессика. — Она всегда есть. Просто иногда про неё говорят, а иногда нет.

Она села напротив, подобрав ноги.

— И, кстати, о деле. Тётя Мэй знакома с директором вашего департамента. Они в ходят в один клуб. На прошлых выходных она его крепко обыграла в холдем.

— Джесс.

— И тонко намекнула, что ты вполне достоин повышения. — Джессика улыбнулась. — Иначе о размере проигрыша может случайно узнать его жена. С ней тётя Мэй знакома ещё ближе.

Дэн поставил бокал. Он понимал, что сейчас скажет глупость. Он даже примерно понимал, какую. Более того, он отчётливо сознавал, что говорить этого не следует и что через десять минут он будет извиняться, — и всё-таки сказал, потому что бывают вечера, когда человек некоторое время не управляет собой и наблюдает за собою со стороны с вялым любопытством.

— Джесс, малышка. Тебе не кажется, что твоя семья интересуется моей карьерой несколько активнее, чем я сам?

Наступила тишина, в которой стало слышно кондиционер.

— В каком смысле, Харпер? — спросила Джессика.

Она отстранилась, в её голосе лязгнул металл, и в нём появилось что-то, чего Дэн раньше не слышал и что не имело отношения ни к обиде, ни к гневу.

— Тебе моя семья уже не по чину? Ты ничего не перепутал, дорогой?