Вечером пятницы они поехали в гости к тёте Мэй. Джесс предупредила его ещё за три дня: «Будь паинькой, Дэнни. Тётя Мэй любит, когда всё по правилам».
Особняк стоял на холмах над заливом Сан-Франциско — огромный, белый, новодел, построенный ещё в тридцатые годы прошлого века, но тщательно отреставрированный в духе старого Юга. Широкие веранды опоясывали дом, дубовые панели тёмного дерева покрывали стены, тяжёлые бархатные шторы ниспадали тяжёлыми складками до самого пола, а на них в золочёных рамах строго смотрели портреты давно ушедших предков. В воздухе пахло свежескошенной травой, дорогими сигарами и едва уловимым ароматом старых денег.
Тётя Мэй вышла их встречать сама. Она была почти точной, только слегка постаревшей копией Джессики: те же зелёные глаза с золотистыми искрами, те же светло-каштановые волосы, лишь посеребрённые временем у висков, были собраны в строгий узел. Такие же длинные пальцы с безупречным маникюром, только унизанные тяжёлыми перстнями. Но если в глазах Джесс ещё теплились мягкость и лёгкая игривость, то в тёте Мэй всё это давно превратилось в стылый лёд, в холодную, безупречную статую, перед которой даже пылинки, казалось, ходили по струнке.
— Даниэль, милый, — произнесла она, протягивая руку словно для поцелуя. Голос был низкий, бархатный, но в нём чуть заметно звенел металл — Как я рада, что ты наконец-то нашёл время посетить наш скромный дом. А то всё у Фрэнка, да у Фрэнка, а у нас совершенно замечательный сад…
Дэнни прикинул, что скромный дом, по самым скромным оценкам, тянул на пару десятков миллионов. За её спиной стояла семья – муж и двое детей-подростков, которые, казалось, боялись даже дышать в её присутствии. А когда тётя Мэй просто поворачивала в их сторону голову, в носу замерзали сопли. Они прошли на террасу. Стол был накрыт белоснежной скатертью, серебром и хрусталём. Вино уже дышало в бокалах. Даниэль попытался прикинуть хотя бы приблизительно, стоимость антикварного серебра, но быстро сбился со счёта.
Тётя Мэй села во главе стола, словно правящая особа, да, по сути, она и была ею в этом доме, дождалась, пока все сделают первый глоток вина, и лишь тогда заговорила.
— Даниэль, дорогой, — начала она с лёгкой улыбкой — как тебе наша калифорнийская погода? Говорят, в Итаке сейчас ещё лежит снег. Должно быть, после такого климата наше солнце кажется настоящим благословением.
Она сделала маленький глоток и продолжила, не дожидаясь ответа:
— Хотя, конечно, летняя жара у нас тоже бывает совершенно невыносимой. Но ты уже привыкаешь, я надеюсь? Джессика рассказывала, что ты до сих пор иногда вспоминаешь свой дом и ваши невыносимые северные холода. Это мило. Люди должны ценить свои корни. Расскажи нам о своей семье, Даниэль. Твои родители — они ведь из простых людей? Чем занимается твой отец?
Дэнни немного помолчал, собираясь с мыслями:
— Мы жили в Итаке, в небольшом доме на окраине. Обычный двухэтажный коттедж, отец купил его ещё в девяностых. Зимой у нас и вправду холодно, снег лежит до апреля, а весной всё тонет в грязи. Но мне нравилось. Отец, пока был жив, работал механиком на грузовой станции. Приходил домой поздно, весь в машинном масле, но всегда находил силы починить мне велосипед или сделать уроки по математике. Мама работала в ломбарде, иногда приносила домой списанные телефоны и плееры, и просила починить: «Может, ещё пригодится продать». По выходным мы втроём ходили на озеро Кайюга. Отец удил рыбу, мама готовила сэндвичи, а я просто лежал на траве и смотрел в небо. Там было так тихо… Только ветер в деревьях и крики чаек над водой. После смерти отца мы с мамой остались одни, я тогда учился в колледже при Корнелле, пришлось подрабатывать в компьютерной лаборатории, иногда даже мыл полы по ночам. Но мы справлялись.
На секунду за столом повисла тишина.
Тётя Мэй немедленно изобразила на лице глубокое сочувствие. Её брови слегка приподнялись, губы сложились в грустную, почти материнскую улыбку, а в глазах на миг мелькнула хорошо отрепетированная печаль.
— Ох, Даниэль… — произнесла она тихо, с отлично выверенной интонацией сожаления. — Мне так жаль. Это, должно быть, было очень тяжело для тебя и твоей матери. Потерять отца в таком молодом возрасте… Бедный мальчик.
Она откинулась назад, всё ещё сохраняя на лице выражение сочувствия, и теплый интерес в голосе:
— А мама твоя? Она сейчас одна? Надеюсь, ты помогаешь ей, насколько можешь?
Дэн сглотнул и ответил ровным голосом, стараясь, чтобы в нём не прозвучало раздражение:
— Мама бросила свою работу в ломбарде, после того как я переехал в Санта-Клару, я помогаю ей. Она ни в чём не нуждается. Я закрыл её ипотеку полностью в прошлом месяце.
Тётя Мэй медленно кивнула, сохраняя на лице всё то же сочувствующее выражение, но в глазах промелькнуло что-то новое — смесь лёгкого удивления и какого-то одобрения.
— Мы очень ценим, когда человек умеет заботиться о своих близких. Это важное качество. Это очень трогательно. А ты сам, милый? Какие у тебя планы на будущее? Кроме, разумеется, твоей этой работы с компьютерами.
Дэн медленно поставил бокал на стол и посмотрел прямо на тётю Мэй. Уголок его губ слегка приподнялся в холодной, не слишком вежливой улыбке.
— О, я очень рад, что вы это цените, — произнёс он с лёгкой иронией, которая граничила с откровенным сарказмом. — Действительно трогательно, когда кто-то замечает такие мелочи, как забота о собственной матери.
Он сделал короткую паузу, глядя ей в глаза и продолжил с открытой иронией:
— Что касается планов на будущее… Да, у меня есть «эта моя работа с компьютерами». И она меня вполне устраивает. Я планирую и дальше заниматься тем, в чём действительно хорош: создавать что-то, что меняет этот мир, а не просто зарабатывать на жизнь. Хотя, конечно, я понимаю, что вашей семье это может показаться несколько скромным, всё-таки я рядовой инженер, это не управление корпорациями, благотворительными фондами и не светские рауты. Но, знаете, мне почему-то всегда казалось, что настоящая ценность человека измеряется не тем, сколько поколений его предков были плантаторами, а тем, что он сам способен сделать своими руками и головой.
Он улыбнулся — коротко и сухо:
— Но я, разумеется, очень благодарен за вашу высокую оценку моей щедрости. Это мотивирует.
Он почти не замечал, как Джесс щипает его за бедро и делает страшные глаза. Тётя Мэй поставила бокал на стол с тихим мелодичным звоном и посмотрела на Дэна с внимательно, будто впервые увидев его. В этом взгляде чувствовался неприкрытый интерес энтомолога, изучающего новый, особенно занимательный и отвратительный вид насекомых-вредителей.
— Знаешь, Даниэль, — продолжила она холодным тоном — ты должен понимать, какая невероятная удача тебе выпала. Не каждая девушка из такой семьи, как наша, обращает внимание на… мальчика с хорошими мозгами, из очень достойной семьи, но… без глубоких корней. Надеюсь, ты это прекрасно понимаешь. Мы рады тебя принять, только прошу тебя… соответствовать тому уровню, который мы тебе предлагаем. Семья, особенно наша — это большая честь. И очень большая работа.
Дэнни сидел неподвижно, сжимая серебряную вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вилка ощутимо гнулась. Улыбка на его лице была натянута так, что казалось ещё немного, и скулы прорвут кожу. Он издавал какие-то вежливые междометия, но на большее его уже не хватало. Он чувствовал себя псом с сомнительными документами, которого рассматривают на выставке: хорошая родословная не доказана, хотя экстерьер и рабочие качества вполне хороши, надо брать, но придётся вкладываться в дрессировку.
Джессика под столом усиленно пинала его по щиколотке — раз за разом, всё настойчивее. Дэнни уже всерьёз опасался, что к утру у него останется синяк размером с ладонь. В голове у него крутилась одна-единственная мысль: «Если сегодня я не уеду отсюда прямиком в каталажку за жестокое массовое убийство, то завтра точно возьму выходной и напьюсь до потери сознания».