Ай, молодца! Подготовился! Убаюкал себя надеждой, что грозу пронесет, что получит назначение на какой-нибудь высокий пост в гражданской администрации. Где-нибудь в Финляндии или Варшаве, укрывшись от осуждающей людской молвы.
Знал ведь, поганец, что на нем грех великий. Царь ему неоднократно в декабре-январе писал, что положение союзников отчаянное, что нужно воспользоваться. Понимал и то, что с него за бездействие рано или поздно спросят.
А прослышав про победу, возмечтал, что она его спасла. Ню-ню.
Про него кто-то тонко сказал: он умел приспособить свой ум ко всему, но он не мог сделать своего ума из разрушающего создающим. «Я не тактик», — говорил он, самоустраняясь от руководства сражениями. Чуть было не отдал Севастополь врагу. Не верил в победу и царя заразил сомнениями.
Ну не можешь ты, так уйди подобру-поздорову. Сам! Сразу после Альмы.
Так ведь не ушел. Занимал чужое место, пока Николай его не спихнул. Я лишь ускорил события на три недели.
Он вернулся быстро. Порозовел. Усы напомадил. Просто другой человек!
— Ты чему радуешься? — спросил его, разглядывая ордена на парадном мундире.
Чего только не было! Даже шведские и мой портрет с бриллиантами в петлице.
Меншиков словно споткнулся, глаза заметались, остановились на его прошении об отставке.
Он дернул кадыком и выдавил:
— Победа…
— … одержана Хрулевым, выполнявшим мои четкие указания, — продолжил я предложение. — Ты к ней не имеешь никакого отношения. Снимай аксельбант.
Он схватился за золотые шнуры и замер как кролик перед удавом. В глазах мелькнула нескрываемая злость.
— С этого момента ты под домашним арестом, — подкинул светлейшему еще один повод меня возненавидеть. — Твою судьбу будет решать временная военно-судная комиссия.
Адмирал вдруг переменился, принял гордую позу и презрительно процедил:
— Меншиковым не привыкать терпеть обиду и неблагодарность!
— О как ты заговорил! Ну так отвечу в тему: России не привыкать терпеть от Меншиковых.
Он отстегнул аксельбант и отдал.
На этом мы и расстались. Мне не терпелось узнать подробности.
Сбившаяся в тесную толпу свита их не знала. Писарь из главной квартиры отдал мне донесение из Евпаторийского отряд на имя Меншикова и сообщил, что в главной квартире ждет курьер Хрулева с личным письмом для меня.
— Едем! — приказал я, забрался в седло и, не выдержав, принялся читать, сунув Меншиковский аксельбант, чтоб не мешал, в седельную кобуру.
Не сказал бы, что сражение было описано скупыми строками. Скорее пышными. Это о поражениях пишут скупо. Как делал покинутый в своей конуре Меншиков, из рапортов которого сложно было понять, что случилось на самом деле.
Итак, Евпатория.
Времени у Хрулева было в обрез. Его батальоны разворачивались с марша, пройдя четыре версты от основного лагеря в сумерках 27-октября.
Их ждали. Не в том смысле, что подготовились, как случилось бы в феврале. Просто успели возвести укрепления и ров перед ними, заполнили его водой, расставили пушки.
Земляные насыпи еще не были полностью готовы, что внушало надежду на успех. Улицы, выходящие в степь были перекрыты баррикадами. Их защищали турецкие батальоны и татарская милиция.
Да, татар-предателей в Евпаторию набилось много. Аулами снимались с места и уходили под крыло турок, лизавших под хвостом у союзников.
А эти свои немногочисленные силы разделили. Английской Королевской морской пехоте достались помещения карантина, французам — здание таможни. Их было больше. «Лягушатники» усилили гарнизон остатками экипажа и, главное, орудиями разбившегося о скалы во время ноябрьской бури сто-пушечника «Анри IV».
С уцелевших кораблей на берег доставили еще несколько морских пушек. Всего их в городе насчитывалось 34. Плюс пять ракетных станков.
Прикрывала город и артиллерия французских и английских пароходофрегатов.
А останки упомянутого чертова «Генриха», которого Хрущев обозвал на французский манер «Анри», превратили в стационарную батарею. Она контролировала подходы к городу со стороны Сакской косы. Этот момент доблестный генерал упустил — с печальными, но не фатальными последствиями для штурма.
Опять же по моему совету Хрулев атаковал не тремя, а двумя колоннами. Отвлекающая, левая, должна была двигаться, оставляя за спиной берег озера Сасык-Сиваш и пользуясь укрытиями на татарском кладбище, а главная — наносить фронтальный удар через ров и земляной вал.
На севере, где подходы к городу держали под прицелом английские пушки, предполагалось подбросить им приманку в виде имитации передвижения войск — горящие факелы в руках быстро скачущих кавалеристов.
Хрулев писал:
«Я обратился к войскам с призывом, объяснив простыми словами: если мы не захватим к утру город, нам придется иметь дело с втрое, а то и вчетверо усилившимся врагом, и нам останется лишь одно — убраться из-под стен Евпатории несолоно хлебавши. Мы должны выполнить задачу, поставленную перед нами Его Императорским Величеством во что бы то ни стало. Батальоны встретили мои слова бурным восторгом».
Идея ночного штурма не моя. У генерала не было иного выхода, кроме как вспомнить суворовские времена. Слишком поджимало время.
Учитывал он и другое. Такая атака была целесообразна, так как лишала союзников их преимуществ — ночью они не могли вести прицельную артиллерийскую стрельбу.
«Поэтому я отказался от первоначального замысла, — писал он, — и не стал тратить время на устройство эполементов для артиллерии. Ей предстояло вступить в бой при штурме городских редутов».
Первыми пошла левая колонна — спешенные казаки числом в четыре сотни и подольские егеря. Они ориентировались в темноте по городским огням.
У самых городских стен отряд был обнаружен. Его встретили сильным огнем с крыш зданий и из бойниц в заборах. Атакующим пришлось залечь и вступить в перестрелку с неприятелем, укрываясь за могильными памятниками. Примерно в ста шагах от вражеских укреплений.
Хрулев отправил им на подмогу спешенный батальон драгун и две легко-конные батареи.
Перестрелка усиливалась. В нее вступили два французских парохода, стоявших у берега. Также обороняющиеся перетащили часть орудий с батарей на главном валу на редут, прикрывающий их правый фланг.
Засыпаемая картечью и свинцом левая колонна застряла. Попытка развернуть батареи поддержки не увенчалась успехом — первый же залп выдали ее местоположение, и в бой вступил «Анри IV», удачно обстрелявший тылы левой колонны.
На противоположном краю города также поднялась стрельба. Английские корабли били по пустому месту — туда, где пролетели с факелами эскадроны двух уланских полков.
Хрулев счел момент подходящим для фронтальной атаки. Ее провели двумя линиями, четырьмя пехотными полками.
Когда первая линия почти достигла рва с водой, неприятель догадался применить осветительные ракеты. В черном небе взорвались контейнеры, и рассыпавшиеся яркие «звёздочки» осветили окрестности и русских, бежавших в сторону вала, сохраняя молчание.
На редутах поднялась паника. Загремели картечные залпы морских орудий. Одна батарея была уничтожена метким огнем нашей артиллерии, управляемой полковником Шейдеманом. Взрыв нескольких зарядных ящиков привел в замешательство оборонявших вал на значительном отрезке.
Я указал Хрулеву точную ширину рва и вала, поэтому мостки и штурмовые лестницы оказались нужной длины (в другой истории короткие двухсаженные лестницы привели к отступлению). Атакующие в первой волне черниговцы и кременчугцы действовали без запинки. В скором времени схватка закипела на верках редутов.
Турки побежали, бросив орудия. Английскую и французскую прислугу перекололи штыками. Нам досталось пять тяжелых 18-фунтовых пушек и пороховые погреба.
Бой плавно перетек в город.
На его узких кривых улицах очень пригодились легкие пушки. Их выстрелы подожгли несколько баррикад, и в свете пламени сражение переместилось на крыши и во дворы, тесно зажатые глухими заборами.
