— То есть и к тебе, и к Шайтану?

— Да.

Ответ прозвучал как еле слышный шепот.

Если бы я был поэтом, наверное, сказал бы, что в комнате ожили тени прошлого. Однако на улице ярко светило солнце, вот только разговор тек в несколько странном русле.

— Симка Соломонович, почему ты всполошился? Что опасного в моих расспросах?

— Есть тайны, государь, которые лучше не трогать.

Бобович вдруг сильно раскашлялся, покраснел.

Я позвал Осипа Иванова, чтобы подал старику стакан воды.

Пока он приходил в себя, в голове выстроилась некая теория.

Вот есть Бобович, гахам, влиятельный духовный лидер. Внешний, публичный. И есть некий Исаак Шайтан, носитель тайного знания, возможно, опасного или имеющего серьезную силу. Тогда понятно, почему эти два рода соединились. Все во имя выживания и процветания караимов.

В памяти вертелись обрывки воспоминаний о каком-то перстне, обладавшем таинственной магией. «Храни меня, мой талисман». Кажется, у Пушкина такой был. Достался ему как подарок от тайной возлюбленной, жены князя Воронцова, Новороссийского наместника. А ей его преподнесли как раз караимы.

— Симка Соломонович, а ты дарил княгине Воронцовой перстень?

Мой вопрос снова привел старика в полное замешательство.

— Да, царь-благодетель, дарил. Два, — срывающимся голосом ответил гахам.

— Заговоренный? Перстень заговоренный?

Бобович упрямо сжал губы, отвернулся, не желая отвечать.

— Ладно, оставим в покое Исаака Шайтана и перстни-талисманы. Поговорим об Айбике. Она обладает каким-нибудь даром?

Снова нокаут.

Бобович уже трясся, судорожно хватал воздух ртом.

— Да что с тобой⁈ — рассердился я. — Тебя о чем не спросишь, начинаешь паниковать. Все, успокойся. Я и без тебя знаю, что Айбике может снимать боль и видеть недоступное другим.

Старик весь сжался, усердно показывая, что пора закругляться. От его льстивой манеры общения, фальшивых улыбок и цветастых слов ничего не осталось. Просто очень уставший старый человек. И испуганный.

Поразительно. Ему хватило смелости убежать из города, полного врагов, а простые вопросы загнали в клетку страха.

— Ступай. Мы с тобой не закончили. Еще поговорим, — с некой долей угрозы пообещал я.

Этот очень странный разговор не выходил у меня из головы все время, пока добирался до Симферополя. Я поручил Герштенцвейгу смотаться в Евпаторию и расспросить об Айбике и ее отце. И если будет такая возможность, привезти их в Бахчисарай.

В столице Крыма мне резко стало не до мистических тайн. О, я и подумать не мог, что меня ждало!

Остановился в доме Архиерейского подворья — все остальные казенные здания были заняты под госпитали. На следующий день отстоял службу в Александро-Невском соборе, посетил госпитали и пообщался с депутациями местных чиновников, мещан и купцов. Наслушался жалоб и стонов.

А потом короткое знакомство с городом, шок, и пошла кутерьма с интендантами, комиссарами и администрацией.

Симферополь выглядел как квинтэссенция изнанки русской жизни. Он утопал в грязи и навозе, по улицам шлялись свиньи, и все это на фоне какого-то безумного веселья и погребального плача, звона похоронных колоколов и звуков бешеной кадрили. Здесь проигрывались или попросту тратились на всякую ерунду целые состояния. Шулера, спекулянты, публичные девки заполнили гостиницы, а улицы — трупы вьючных животных, разбитые гробы и повозки. Вопли верблюдов, ржание голодных лошадей не давали уснуть.

К моему приезду все как-то притаились. Представляю, что здесь творилось до меня.

Первой жертвой моего гнева стал генерал-гевальдигер, отвечавший за работу полиции в действующей армии. Очередной выкормыш николаевской системы, чудесно проводивший время в крымской столице.

С удивлением узнал о такой хорошей должности.

По закону генерал-гевальдигер пользоваться судебной властью, имея право разбирать дела и приводить приговор в исполнение «без рассмотрения персоны», не считаясь со званием виновного в грабеже, насилии, мародерстве, спекуляциях, махинациях с поставками и тому подобном.

Хорошее право — использовалось дурно. Имеем по сути дела бездействующую военную прокуратуру с полномочиями судить по законам военного времени.

На место зажравшегося бездельника назначил полковника-инвалида, имевшего самую суровую репутацию, опыт в следственных делах и личные причины ненавидеть интендантов. На первое время подкрепил его парочкой флигель-адъютантов.

И все изменилось.

Жандармские конные команды перехватывали целые кортежи мошенников с веселыми мамзелями, пытавшихся срочно сделать ноги из Симферополя. Потом одиночные сани, забитые полуимпериалами. Потом одиноких путников. Но не калик перехожих, не в рванине, а бобровых и весьма упитанных.

Первым попался мерзавец, укравший почти миллион на поставках теплой одежды для армии.

Дальше — больше. Аресты следовали один за другим.

О каждом фигуранте знал весь город. Потрясающая беспечность, безумные кутежи отдельных персон стали притчей во языцах. Никто особо и не таился, пока не появилось возмездие в моем лице.

Откуда такая уверенность в безнаказанности?

Ниточки потянулись на самый верх. До графа Владимира Федоровича Адлерберга, генерал-губернатора всего края, и его сына Николая, военного губернатора Симферополя и гражданского — Таврической губернии.

Папаша прикрывает, жалобам хода не дает, а чадушко стрижет бабло? Последний, понимая, что его ничего хорошего не ждет, сбежал из Крыма еще в конце января, ловко со мной разминувшись. Но его люди остались и начали давать показания.

Приказал арестовать обоих Адлербергов — и старшего, и младшего — и заключить на время следствия одного в Петропавловку, а другого в Бобруйскую крепость.

Адлерберг-старший помимо всего прочего — министр императорского двора, а его другой сын Саша — личный друг цесаревича и управляющий его двора. Так что новость о арестах членов графской семейки оказалась посильнее «Фауста» Гете. Основы закачались!

Зато с поставками вдруг стало лучше.

Ну еще бы по-другому, если я разослал в восемь ближайших губерний своих флигель-адъютантов с разрешением особо строптивых и непонятливых купцов арестовывать и отправлять в Крым. К страшному и ужасному генерал-гевальдигеру, слухи о зверствах которого разнеслись со скоростью степного пожара.

Его полномочия не распространяются дальше зоны действия армии? Ну так Крым и есть та самая зона. Попал за Перекоп, пиши пропало.

Его имени никто не знал, все его называли просто — генерал-гевальдигер или николаевский Малюта Скуратов. Кому как больше нравилось.

Я называл его Лукичем. А все остальное хранил в глубокой тайне.

Вскоре прониклись страхом и перед простыми офицерами-гевальдигерами (и такие, оказалось, были), и при одном виде их синих лампасов шириной с медвежью лапу у нашего армейского ворья тут же случалась медвежья болезнь.

Три недели избиения семипудовых младенцев — и вроде даже в Симферополе стало легче дышать.

Даже в прямом смысле слова. После очередной моей угрозы городские чиновники вывезли из города 20 тысяч подвод навоза!

Параллельно пришлось заниматься логистикой. С этим все было куда сложнее. Дураков и негодяев можно закатать в тюремную камеру или арестантские роты, но дороги от этого лучше не станут. Сама природа встала против русской армии, та самая весна, которая и благо, и проклятие. Распутица. Скорость движения обозов от Перекопа с каждым днем падала.

3-го марта в Симферополе встретился с Павелом Евстафьевичем Коцебу и генерал-интендантом Федором Карловичем Затлером.

Они только разводили руками, не зная, что делать. Госпитальные поезда с ранеными, вроде, пошли лучше, Пирогов хвалил, но вот со всем остальным — чем дальше, тем хуже.

— Остается ждать лета и жары, — развел руками Павел Евстафьевич.