Что ж тут поделаешь? Моряки продолжают пребывать в счастливом заблуждении, что Петербург и Лондон связывают крепкие союзнические отношения.

Посредине кабинета стоял круглый стол и четыре самых обычных стула. Столешница, другие столики и подоконники были завалены бумагами, картами, толстыми книгами, подзорными трубами и навигационными приборами. Здесь явно работали, а не отдыхали, и мне это нравилось.

А еще и адмиральский салон, и корабль в целом обладал одним преимуществом, которое выгодно отличало его от любого строения на берегу. Здесь не было вездесущей пыли. Той прилипчивой пыли, из-за которой мне приходилось постоянно менять наряды. Как вышел из «дворца» в конно-егерском мундире, так в нем и остался.

— Присаживайтесь, Ваше Величество, — любезно предложил Грейг.

Он водрузил на стол толстенную пачку огромных чертежей.

— Сколько здесь? — пораженно спросил я.

— 47 листов. Полный план защиты Севастополя с суши.

— Однако!

Я принялся листать бумаги и с огромным удивлением обнаружил, что мне знакомы линии предлагавшихся укреплений. Они в общих чертах совпадали с теми, которые появятся в Севастополе как вынужденный результат практических изысканий защитников города на местности. Интересно, видел ли Тотлебен эти чертежи? Или они по недостатку средств оказались столь опрометчиво забыты? Деньги! Иного объяснения я не видел.

— Блестящая работа, Алексей Самуилович! — не мог не признать. — Но, быть может, эти планы и не понадобятся? — я подмигнул ему, вызвав прилив краски к щекам. — Если выгорит то, о чем мы с вами говорили.

Он послушно кивнул.

Действительно, куда практичнее бросить все силы на укрепления устья Босфора, если оно нам покориться. Если…

— Пойдем пить чай, — предложил я, вставая.

Мы вернулись в салон.

Вестовые быстро накрыли стол. Водрузили на него самовар.

Флотский чай оказался так себе. Наверняка, контрабандный, из Турции. Наверное, по этой причине все морские офицеры тут же добавили в него капельку рома.

Я отказался.

Пока чаевничали и вели ничего не значащую светскую беседу, некстати в голове всплыл разжалованный офицер. Что-то я упустил в это истории. Что-то важное, раз мысли продолжали к ней возвращаться.

Что?

Разжалование за пьянство, Черноморский флот на втором месте после Балтийского…

Все не то.

И тут я вспомнил. Евреи-ростовщики! Ну, конечно, вот же ответ!

Эту историю мне подарила память Николая I. Случилась она в начале 1830-х, когда ему доложили, что практически все обер-офицеры в Севастополе оказались в должниках у местных евреев. Причем, не имея возможности рассчитаться даже по процентам. Долговая яма оказалась настолько глубока, что кто-то кончал жизнь самоубийством, а кто-то забил на службу.

Флот в руках еврейских ростовщиков?

Николай решил вопрос быстро и жестко: приказал всех евреев выселить из Севастополя в 24 часа и запретить возвращаться обратно под страхом отправки на каторгу. Без какой-либо компенсации.

Несправедливо? Понятно, что молодые офицеры были в восторге и превозносили императора. Но какой им подали пример!

Сходная, кстати, история, только куда в больших размерах, случилась в Париже, когда там стоял русский экспедиционный корпус после изгнания Наполеона. Русские офицеры вдарились в загул, продулись в карты в Пале-Рояле и потратили кучу денег на «звенящие добродетели», то есть на жриц любви. Весь этот праздник прошел в кредит, выдававшийся банкирами «оккупантам» по первому требованию, — на сумасшедшую сумму в полтора миллиона рублей. И ее погасил из собственного кармана нынешний наместник Новороссии, а тогда командир корпуса граф Воронцов.

— Алексей Самуилович, что вы знаете о действиях еврейских ростовщиков в Севастополе? — спросил я Грейга, внимательно отслеживая его реакцию.

Вице-адмирала мой вопрос застал врасплох. Он, похоже, вообще болезненно воспринимал любые упоминания евреев. Наверняка, из-за прелестной Юлии.

— Я слышал, что они потихоньку выживают греков с этого рынка, — осторожно ответил Грейг, покосившись на Патаниоти и Сальти, сидевших с каменными лицами.

— То есть раньше ростовщичеством занимались греки, а теперь им на смену пришли евреи?

— Что-то вроде того.

— И надо понимать, что проценты у первых были куда меньше, чем у вторых?

Грейг пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие. В его микрокосмосе не было места микрозаймам и вытекающим из них последствиям.

— Ты напрасно считаешь эту ситуацию пустячком. Когда твои офицеры окажутся в долгах, как в шелках, тебе станет не до смеха.

— Истинная правда, государь, — ожил дремавший в кресле капитан «Императора Франца» Снаксарев. — У меня мичманы и лейтенанты который день на берег не сходят, от кредиторов прячутся.

Я прихлопнул ладонью по столешнице, заставив подпрыгнуть чашки в блюдцах.

— В общем, так: всем евреям немедленно покинуть Севастополь, а долги офицеров, благо они еще не столь велики, я погашу из собственных средств. Волконский, распорядись.

Все оторопело на меня смотрели, не зная, как реагировать. Полный разрыв шаблона. Александр в еврейском вопросе скорее демонстрировал либерализм, чем шовинизм. А тут выселение.

Еще и подачка офицерам. Сумма-то могла вылезти немаленькой.

Насчет ее размеров я тешил себя иллюзией, что долговая удавка еще не успела сильно сжаться. Так что бил на опережение.

Почему так резко? А как по-другому? У нас война на носу.

Это не барские замашки Воронцова, решившего проявить благородство там, где можно было все решить намеком на контрибуцию. Вполне, между прочем, справедливую, с учетом того зла, которые принесли оккупанты России в 1812 году.

Вспомнить хотя бы фальшивки Наполеона, которыми так запрудили Отечество, что до сих пор находят. Если бы ими граф рассчитался, я бы ему аплодировал. А он наследственное имение продал. Чего, спрашивается, добился?

Ну, начали парижане теперь именовать всех приезжих московитов «бояр рюс». Тебе-то, граф, что за дело? Неужели непонятно, что френчи нас считают богатенькими и глупыми Буратино?

Это дурацкое желание нравиться Европе, неискоренимое, передающееся из поколение в поколение. А все началось с Александра, с его триумфального прибытия в Париж…

Впрочем, история с черноморскими офицерами и их долгами — это другой случай. Тут-то как раз все по-русски. Привыкли, понимаешь, в своих «дворянских гнездах» жить на широкую ногу и землицу закладывать. Их же, как малых детей от спичек, нужно оберегать от жизни на суше.

— Что у нас дальше по плану? — спросил у Волконского.

— Осмотр города, казарм, госпиталей, арсенала. Посещение Константиновской и Александровской батарей.

Я вздохнул.

Представительские мероприятия, будь они неладны. И не отвертишься. Не поймут. Одно то, что не поехал в Георгиевский монастырь, уже вызвало недоуменные взгляды.

Пришлось покориться.

До самого вечера мотался туда-сюда — на дрожках, на катере и пешком. Благодарил за службу, задавал вопросы. На Александровской батарее пожурил дежурного офицера за то, что подносчик снарядов перепутал картузы и схватил сперва заряд для салютационной стрельбы, хотя мне хотели показать выстрел каленым ядром. Вовремя заметили, а могло плохо закончиться.

Кстати, дрожки оказались весьма странным экипажем. В них приходилось сидеть словно в седле, сжимая коленями продольный брус. На резких поворотах можно запросто вылететь наружу, ибо руками себе не поможешь — не за что хвататься. Слава богу, все обошлось без происшествий.

Потом был парадный обед, здравницы, крики «Ура!», приглашение на бал, от которого решительно отказался.

Вечером снова иллюминация при большом стечении народа и работа с бумагами для Николая до поздней ночи.

Проснулся я рано.