Что и требовалось доказать! Командир преображенцев, первого из русских полков, активно участвует в заговоре, прекрасно зная, что мы в шаге от начала военных действий, причем на территории России. Ждем ответки англичан после того, как арестовали их торговые суда и экипажи за наглые задержки «купцов» датчан, наших союзников. Мятеж в военное время — есть в армии еще более тяжкое преступление?

А вот то, что Палену еще и подчинена армия, охраняющая Балтийское побережье, не знал. Как же далеко все зашло!

— Надеюсь, гвардии не придется отражать английский десант и она останется на своих квартирах, — расшаркался я перед Талызиным и обернулся к генералам. — Пора начинать, господа.

Батальон преображенцев и эскадрон кавалергардов в красных супервестах — кафтанчиках без рукавов, с белым мальтийским крестом на груди — замерли. Заиграла музыка. Из замка вынесли знамя. Войско встречало его с отданием чести, барабанным боем и звуками Преображенского марша.

Я снял шляпу. За мной все присутствующие.

Знамена при Павле начали играть несколько иную роль, чем раньше. Теперь они считались святыней. Их потеря на поле приравнивалась к святотатству. С серьезными последствиями.

По-моему, очень умный ход, как и многое другое, что я видел. Недаром ненавистный для многих офицеров павловский вахтпарад очень скоро превратится в один из важнейших и почетнейших ритуалов военного Петербурга, воспоминания об участии в котором останутся в памяти множества военных.

— Вы будете лично проводить осмотр преображенцев, Ваше Величество? — уточнил Талызин.

— Сегодня воздержусь.

— Прикажите приступить к экзерциции с эволюциями?

— Приступайте! Командовать будет Его Императорское Высочество Александр.

Насколько я знал, цесаревич и в бытность императором обожал этот церемониал. Правда, он его серьезно смягчил и упростил, ушёл от ежедневной муштры и сделал разводы менее изнурительными.

Точно также обожали развод караулов его царствующие потомки вплоть до Александра III, на котором случилась осечка. Правнук Павла не уклонялся от традиции, но для него он оставались лишь формальным ритуалом — царь выполнял обязанность, присутствовал, потому что так было заведено, но не придавал этому чрезмерного личного значения. Возможно, повлияли воспоминания о последнем дне отца, о роли Манежа и развода караулов в планах народовольцев.

Цесаревич, не поверив своим ушам — а он был глуховат на одно ухо после участия в артиллерийских экспериментах отца в Гатчине, — переспросил Константина, верно ли он услышал.

— Командуй, Саша! — улыбнулся ему, вогнав наследника в краску.

Он чувствовал, что что-то с императором не то, искал подвох.

И не находил.

К нему, четко печатая шаг, приблизился штаб-офицер из преображенцев, дежурный по караулам, тот самый полковник Запольский.

Цесаревич принялся через него отдавать приказы.

Батальон начал выделывать сложные перестроения. Огромные усачи разного возраста маршировали с огоньком, офицеры выделывали спонтонами сложные фигурные выкрутасы, и все это сопровождалось барабанным боем и игрой флейтистов.

Последние меня поразили своими головными уборами. Это было что-то с чем-то! Флейтисты-преображенцы носили нечто вроде турецкого тюрбана с большим белым султаном — красный суконный колпак в виде усеченного конуса, обвитый снизу белой материей.

Красный колпак, Карл! И это придумал тот, кого трясло до последнего дня от якобинцев!

Наверное, не было у Павла такого поля для самодурства, как гвардейские мундиры. Он менял их постоянно, вводя офицеров в колоссальные расходы. Несколько раз в год! Сукно на мундиры сорока восьми цветов!

— Молодцы! — мои слова прозвучали как гром среди ясного неба, вызвав у всех генералов легкое потрясение.

Радостный Александр сообщил Запольскому:

— Его императорское величество объявляет удовольствие всем пришедшим лейб-гвардии ротам!

«Молодцы!» для офицеров, участвовавших в разводе, как разряд облегчения. У многих в карманах лежали запасенные ассигнации — участники церемониала уже хорошо усвоили, что с плаца можно запросто отправиться не в родные казармы, а в Сибирь или крепость, где деньги точно не помешают. Мои слова означали, что бурю и молнии пронесло мимо. Окаменевшие лица немного расслабились.

Пришел черед кавалергардов.

Костя смотрел на меня с видом котика из «Шрека».

— Командуй!

— А посадка? — взмолился он.

— Сперва посмотрю.

Великий князь умчался к кавалергардам. Не знаю уж, что он им сказал, но они, как мне показалось, выполнили все перестроения на «отлично».

Но я заметил, что всадники действительно сидели на лошадях несколько иначе — наклоняя корпус вперед с опорой на луку и пытаясь вписаться в движение коня, не теряя контроля.

Когда они замерли, я тронул легким касанием маленьких звездочек-шпор бока Фрипона. Он чутко уловил сигнал и с места взял в легкий галоп.

Несколько раз проскакав вдоль замершего строя, получил удовольствие от ошарашенных и даже восхищенных взглядов кавалергардов.

— Имел он гадкую посадку, неловко гнулся наперед и не тянул ноги он в пятку, как должен каждый патриот, — нагло слямзив у Михаила Юрьевича эпиграмму, пояснил я Константину суть новой методы езды.

— Еще! Покажите ещё! — жадно попросил он.

— Достаточно. Этак мы отсюда никогда не уедем. Посадку — дарю! Можешь ее своим именем назвать.

Пришел черед нового этапа. Сперва заслушал рапорты офицеров. Потом передал бразды правления дежурному флигель-адъютанту.

— Высочайший приказ, отдаваемый при пароле, — зычным голосом принялся зачитывать Уваров. — Первое. Пароль — Благодать. Второе. По высочайшему повелению производится…

Он принялся перечислять фамилии офицеров, производимых в следующий чин. Также тех, кто по смерти исключен из списков, уволенных в отставку с пенсионом и мундиром или без оных, принятых вновь на службу.

— Третье. Завтрашнего числа развод в 9 часов с участием лейб-гвардии Семеновского полка в 1-е отделение генерал-майора Депрерадовича батальона…

1-е отделение — это охрана Михайловского замка. Есть еще и 2-е, 3-е и так далее, до 6-го.

Пароль «Благодать». Это отсылка к имени Анна, к фаворитке Гагариной-Лопухиной. Это же слово выбито на касках гренадеров и вышито на знаменах гвардии. Все в честь Дульсинеи Тобосской курносого рыцаря печального образа из Петербурга.

Пришло время заключительного этапа. Батальон и эскадрон прошли церемониальным маршем. При проносе знамени я и все офицеры снова сняли шляпы.

Великие князья Александр Павлович и Константин Павлович были не с нами. Они участвовали в марше, находясь на правом фланге первых двух шеренг.

— Прощайте, господа! — я кивнул своим будущим убийцам и тем, кто в своем равнодушии предпочел закрыть на все глаза.

Направился во внутренний двор замка. Там в моем присутствие сменился старый караул. Его знамя отнесли во внутренние покои.

Вся процедура заняла несколько часов. Я изрядно продрог и устал. Хотелось отдохнуть. Между тем, время обеда поджимало. Посетовав на нелегкую царскую судьбу, потащился в опочивальню переодеваться.

У входа в библиотеку уже стоял новый караул. Кавалергарды. При моем приближении, по команде офицера они подняли свои карабины.

«Почему виц-мундир так похож на английский?» — думал я, меняя ботфорты на башмаки и избавляясь от безрукавки.

Нашел ответ в файлах памяти Павла и изрядно ему удивился.

Все оказалось связано с мальтийским орденом. Его литовское отделение, оказавшееся на территории Российской империи при Екатерине II, принадлежало «Английскому языку» — структурной части Ордена, центром которого считались британские острова. Павел сохранил рыцарям-иоаннитам их форменный наряд, имевший много схожего с красным армейским мундиром британской армии. Более того, он нарядил схожим образом и офицеров-кавалергардов, а у рядовых крест госпитальеров красовался на супервестах, прикрывающих серебряные кирасы с черным орлом. Кавалергарды стали по совместительству мальтийской гвардией.