Это главные злодеи. Сошкам поменьше я уготовил иное. Не Сибирь, нет. Полезное для России во всех смыслах — и для ее процветания, и для того, чтобы избавиться от гнили.

Саблуков мне поверил. Он все еще видел перед собой Павла — императора с благородным сердцем, но поспешного в решениях.

— Нам придется в какой-то момент взять под охрану Михайловский замок? — предположил полковник, сдаваясь. — Если вы посчитаете ситуацию совсем тяжкой, можно перебраться в дом Гарновского, где квартирует наш полк. От замка добраться до нас по Фонтанке быстро. А внутри — как в крепости. Нас выкурят только пушками.

— Дойдет и до пушек, если мы отдадим врагу инициативу, — пророчествовал я горько.

— Какая низость! — вырвалось у полковника.

Я притормозил его ажитацию взмахом руки и спокойно продолжил:

— Оборона не вариант. Нужно бить по штабам. По сборищу главных заговорщиков. Момент я подскажу.

Мы приступили к подробному обсуждению, что нужно делать шаг за шагом. Как прощупать лояльных командиров эскадронов Конного полка, как связаться с измайловцами, узнать настроения петербургского гарнизона, в который входили не одни только гвардейские части.

Особенно меня волновали артиллеристы. Если события выйдут из-под контроля, победит тот, у кого пушки.

Связь решили поддерживать чрез камер-гусара Кириллова. Мне, правда, еще только предстояло его завербовать, но были все шансы на то, что он не предаст.

Саблуков быстро понял, что мне известны четкие контуры заговора и что с определением причастных проблем не будет. Хорошо, что он не догадался, что все не так просто. Что помимо активных, существует масса пассивных сегодня, но способных стать активными завтра.

Немного поколебавшись, я вытащил из-под обшлага пачку бумаг, конфискованных у Луизы. Очень удачно они подвернулись под руку. Впрочем, я предполагал, что в любом случае выдам полковнику какие-нибудь письменные гарантии.

— Не буду тебя смущать обещанием наград, ты не из той породы, кто ищет везде выгод. Видишь, как я тебе доверяю, — сказал, протягивая подписанные бланки. — Ты можешь сделать с ними многое. Написать от моего имени обращение к офицерам, или освободить несправедливо обиженного из тюрьмы, или составить кому-нибудь протекцию. Выбор за тобой — благо государства или личный интерес.

— Как я могу думать о себе в такой ситуации!

— Спокойно! Повторяю еще раз: я тебе полностью доверяю.

— Я не подведу!

Удобные люди идеалисты. Теперь у меня появилось оружие. Я уже не так беззащитен, как весь вчерашний и сегодняшний день.

— Рад, что в тебе не ошибся. А теперь давай спокойно поговорим о том, что больше всего раздражает людей, какие распоряжения могли толкнуть офицеров на предательство. Честный разговор, выложи все как на духу. Обещаю, что не рассержусь. Только не говори мне, что запрещение носить круглые шляпы и башмаки с лентами возбудило всеобщую ненависть.

— Но оно возбудило! — с жаром выдал Саблуков. — Точнее — все в совокупности. И то, во что превратился Петербург, и мелочный контроль, и многие ваши обиды по самому ничтожному поводу. Давно укоренилось мнение, что, когда вы в дурном расположении духа, лучше попадаться вам на глаза из опасений за честь и свободу…

— А что не так с Петербургом? — перебил я собеседника.

— Он превратился в военный лагерь! А был блистательным европейским городом. Чтобы добраться сюда, мне пришлось преодолеть несколько рогаток и шлагбаумов, а ехать-то всего ничего.

— Я тебя услышал. Продолжай.

— Ваше Величество! Только не обижайтесь! Знаете, сколько за годы вашего правления поменялось цветов мундира конногвардейца? Девять! И каждый раз я выправлял себе мундир за собственный счет.

— Правда? — удивился я.

— Правда! А сколько осталось в моем полку офицеров, с кем начинал службу? Двое! Всего два человека, включая меня.

— Жестко, — присвистнул я совсем не по-царски. — Но отчасти объяснимо. По крайней мере в пехотных полках. Мы сократили армию вдвое. Куда девать лишних офицеров? Мы ввели новый Устав. Почему понадобилось четыре года, чтобы офицеры научились правильно выполнять приемы со спонтоном? Солдаты приняли новый строй, стараются. А их командиры? А сколько мертвых душ? Только из твоего полка исключено общим числом полторы тысячи! Мне младенцы на жеребцах не нужны.

— Все так, — согласился Саблуков — Но многие пострадали за пустое бахвальство, за эпиграмму, за отклонение в форме — за сущую безделицу!

— А тебе не приходило в голову, — гнул я свое, — что гвардия это элита, и служить в ней нужно так, как ты — безупречно⁈ Ведь тех, кого ты назвал, не в Сибирь отправили, просто перевели в другие полки.

Я чувствовал, что он со мной не согласен, что корпоративный дух не сломить, что аристократия привыкла, что места в гвардии принадлежат исключительно ей, что борьба Павла с сословными привилегиями ей не по сердцу.

И что с этим делать? Решение есть, но аристо оно не понравится. Когда выгоню гвардию на поле боя против страшного врага, когда она прольет реки крови, вот тогда и поговорим.

— А ваш поворот во внешней политике? То, как вы поступили с несчастным Людовиком, сперва его приютив, а потом изгнав из страны в угоду Парижу? — продолжал обвинять Саблуков.

— А вот в это не лезь! — окрысился я. — Если у нас государством начнут править полковники, мы неизвестно где окажемся. Вернее известно. В выгребной яме.

— Но Франция…

— Тебе одному скажу, коль промеж нас нынче дружба и любовь, — оборвал я оппонента. — Ни Франция, ни Англия не друзьям нам. И мы им ничего не должны. Если вцепятся друг другу в глотку, я буду только рад. И не только рад, но и помогу. — Саблуков оцепенело уставился на меня. — Что удивляешься? Это называется реальная политика. Мальта только предлог. Я тебе больше скажу: заговор основан на английские деньги. Уитворта помнишь? — Николай Александрович автоматически кивнул. — Ну так это он постарался.

— Не может быть!

— Что, удивился? Можешь не сомневаться. Когда пойдешь брать злодеев в дом Ольги Жеребцовой, сам убедишься.

— На Английской линии, — ахнул полковник, словно сам адрес указывал на источник смуты.

Потрясенный Саблуков замолчал. Человек неглупый, талантами не обделенный, он многое сразу сопоставил. И вся картина в совокупности ему очень не нравилась. Скверно теперь выглядел весь расклад, очень скверно.

— Мне пора, Николай Александрович, — засобирался я обратно в чертоги госпожи Шевалье. — Связь, как договорились.

Возвращение вышло столь же легким, как и выход к карете моего нового союзника. Луиза крепко спала, разметавшись на подушках.

Я присел к столу и, попивая кларет, проанализировал встречу с Саблуковым. В целом, остался доволен. Тьма в виде непривычного для меня положения, когда монархическая броня, надежно служившая мне во всех переселениях, превратилась в мишень, начала рассасываться.

Из головы не шли иностранные дела, то недоумение общества, которое они у него вызывали и которое выразил Николай Александрович. На грани веков весь мир жил нервно, непредсказуемыми скачками. Чудил не один Павел, хотя в его действиях присутствовала своя логика. Не меньше странного можно отыскать у всех крупных игроков. Вчерашние противники становились союзниками, а союзники, как к примеру, турки и шведы, превращались во врагов.

То мы совместно с Османской империей создаем в Адриатике республику Семи островов, то воюем, и наш флот громит турецкий в Дарданеллах. То мы объединяем усилия со шведами против англичан, то русские войска идут через Финский залив и Аландские острова на Стокгольм.

Я уж молчу про вторую антифранцузскую коалицию. Про вконец охреневших австрийцев. Они имели такие шансы, как русский корпус во главе с Суворовым, и так все провалили, что в итоге получили мощное поражение от генерала Моро. В ближайшее десятилетие их ждет много боли.

Да и англичане зарвались дальше некуда — у них через Ла Манш потенциальная армия вторжения, а они в самом скором времени отправят корабли адмирала Паркера и Горацио Нельсона в Ревель, чтобы уничтожить наш флот.