Азартно джентльмены сыграли и, что удивительно, победили. Словно Бог хранил Британию или — чем черт не шутит? — на их стороне действовал такой же попаданец, как и я.
Мне не верилось, что приказ об убийстве Павла пришел из Лондона, но если кто и выиграл от заговора Палена, то это она, вечно гадящая англичанка. Почему-то первое, что сделал граф, когда заговор победил, это примирение с Англией и остановка индийского похода.
Нужно срочно встретиться с Ростопчиным, чтобы прояснить, что творится в мире. Да и о ближайших делишках наших скорбных покалякать — о потере легитимности императорской власти, раз против нее составился столь мощный заговор, и как с этим бороться.
Возможность все обсудить представилась мне на утро. Росточин выполз из своей раковины и явился на доклад в шесть утра.
Выглядел Федор Васильевич неважно. Невыспавшийся, взъерошенный, в глазах тоска, в лице какая-то завороженность, словно мысли его витали где-то далеко-далеко.
Молодящийся щеголь, губки, будто женского рода, брови вразлет — все смыла тревога за свою судьбу. А еще нос! С легкой курностотью. Разве можно по желанию вырастить нос, похожий на императорский?
Взбалмошный, переменчивый «сумасшедший Федька», как его окрестила в свое время Екатерина, спровадив ко двору сына, с Павлом был очень близок. Весь сотканный из противоречий, он отличался благородством, отсутствием корыстолюбия и верностью.
Император его за это ценил. Как он мог поддаться на интригу Палена против своего клеврета? Боги точно решили его наказать.
Федор Васильевич порывался оправдаться за злополучное письмо Приклонского.
— Потом поговорим, — хмуро остановил я его оправдания. — Прежде о делах. Как продвигаются переговоры в Париже и что слышно с берегов Темзы?
Текущий политический момент войдет в историю как пример выдающейся несуразности. Мы находились в состоянии войны с Францией, но исполняли с Бонапартом танец любви, упражняясь в любезностях. Ещё Испании войну объявили, а где с ней сразиться не придумали. А с англичанами войны не было, но их флот готовился нанести по удар по нашему.
Павел не бездействовал, понимая, что все только начинается. В конце прошлого года он написал Наполеону:
«Не мне указывать Вам, что делать, но я не могу не предложить вам предпринять или, по крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии, что может заставить ее раскаяться в своем деспотизме и своем высокомерии».
— Ответ первого консула получен, — доложил Ростопчин. — Он сообщает, что три-четыре сотни канонерских лодок готовы в любой подходящий момент — когда установится продолжительный штиль — на веслах пересечь Ла Манш, чтобы высадить 20 тысяч французов для атаки на Лондон.
— Надеюсь, там сообразили, что угроза нашествия никогда еще не была столь ощутима?
— Боюсь, что нет, Ваше Величество. Эмбарго, наложенное на их суда в наших портах, а еще больше наш союз вооруженного нейтралитета с датчанами, шведами и пруссаками, которые положили глаз на Ганновер, толкает их к походу на Балтику.
— И он состоится, граф, я в этом убежден. Предупредите наших союзников. И дайте поручение нашим морякам любыми путями вырваться из ловушки льдов Ревельского залива — пусть хоть его пилят, — и постараться соединиться со шведским флотом до того, как англичане прорвутся в Балтику через Зунд.
Ростопчин покорно кивнул и, собравшись с мыслями, сообщил:
— Государь, склоняюсь к мысли, что французы водят нас за нос или сами не знают, чего хотят. Я всегда говорил: в французской всякой голове ветряная мельница, госпиталь и сумасшедший дом. Переговоры о мире откровенно буксуют. Да, нам вернули наших пленных со знаменами и обмундированием и сделали множество выгодных предложений. Но вопрос с Мальтой остается открытым. Может, мне отправиться в Париж?
— Бежишь с корабля, Федор? — усмехнулся я.
Кабинет-министр Иностранной коллегии смутился, отвел глаза. Опытный царедворец, он верхним чутьем угадывал не только царскую грозу, но и нечто более страшное — возможно, даже коренные перемены. И оттого хотел держаться от этого подальше?
Что же касается темы с французским вторжением на британские острова, то тут все вилами по воде писано. Скорее нет, чем да. Знаменитый Булонский лагерь появился не в 1803-м, а в прошлом году. Но не в 1801, ни 1805 бросок через Ла Манш не состоялся. Что бы ни утверждали историки, я был убежден, что спасение Англии случилось не из-за образования Третьей коалиции, а вполне по трезвому расчету Бонапарта. Он не хотел жертвовать своими солдатами, которых английский флот мог легко отрезать от континента. Победную точку поставит Трафальгар.
— Прежде чем перейти к другой части нашей беседы, закончу с Наполеоном. Итак, вот тебе мой прогноз. Никакого десанта не будет. Бонни лишь давит на Лондон, пугает, вынуждает отступить. Он серьезно недооценивает, в каком ужасном положении оказался британский кабинет. Его финансы расстроены, два неурожайных года скоро вызовут голод. Нужно что-то придумать, как подтолкнуть первого консула решиться на авантюру.
Ростопчин покивал с умным видом. Даже обрадовался. В глазах появилась надежда, что опала минует, что он мне нужен.
В качестве главы внешней политики? В этом я абсолютно не был уверен. Зато не сомневался, что он мой единственный на данный момент союзник из политиков-тяжеловесов.
А посему переходим ко второй части Марлезонского балета.
К несказанному ужасу кабинет-министра перед ним была разыграна пантомима в духе Александра Васильевича Суворова, любившего эпатировать эксцентричными выходками. Я вскочил из-за стола, подбежал к попятившемуся Ростопчину. Приложил палец к губам, потыкал им в ухо, намекая на подслухов. Скорчил страшную рожу, потом разулыбался. И, как мог, изобразил руками вопрос: ты понял?
Федор Васильевич замер, но годы, проведенные на паркете, подсказали ответ.
Он энергично закивал.
И тогда я начал кричать, комкая слова. Что-то вроде «Сударь, избранный вами путь ведет или за дверь, или на плаху».
О, что это был за крик!
Мне самому понравилось. Нечленораздельный. Визгливый. Оглушающий.
Надеюсь, те, кому он предназначался, тоже останутся довольны. Особенно граф Пален.
Закончив кричать, я подмигнул все ж таки ошарашенному кабинет-министру, схватил шляпу и трость и поманил за собой на выход.
Мы прошли через библиотеку.
Увидевший меня в коридоре часовой громко закричал:
— Вон!
Из караулки выбежали солдаты-измайловцы и быстро построились. Командовал ими юный поручик, взволнованный и бледный, чувствовавший, что случилось нечто экстраординарное.
— За мной, — приказал я.
Процессия свернула в галерею Рафаэля, миновала вход в приемные покои императрицы и через длинную анфиладу комнат с незаконченной отделкой добрались до так называемого Мальтийского тронного зала.
Отделанное малиновым бархатом и светло-красным с белым мрамором, это круглое угловое помещение предназначалось для проведения церемоний и парадных аудиенций. Но еще ни одного официального мероприятия здесь не состоялось.
Имелся и трон, похожий на тот, на котором расселся в свою первую ночь в Михайловском замке.
Но не его наличием диктовался выбор зала для продолжения разговора.
— Караулу разделиться и занять посты у обеих дверей зала, — приказал я обер-офицеру-измайловцу.
Солдаты сразу же повиновались. Мы с Ростопчиным получили столь нужную приватность. Я надеялся, что здесь нас никто не подслушает.
— В городе заговор, Федор, в пользу Цесаревича, — тянуть кота за Фаберже не имело смысла. — Если спросят, что мы делали в этом зале, скажешь, что лишал тебя звания великого канцлера Ордена иоаннитов.
Короткий экскурс в истории паленской конспирации вынудил Ростопчина оторопеть. Он не знал! Ловил Панина, Воронцова, лишенного звания посла и засевшего в Лондоне, хотя ему было приказано вернуться, а Палена проглядел.
Моя предложение изобразить из себя жертву царской опалы, чтобы усыпить заговорщиков, воспринял спокойно. Он согласился, что проявляемая мной осторожность более чем оправдана.
