Дмитрий Сергеевич Дохтуров, генерал-лейтенант. Летом прошлого года уволен и отдан под суд, но оправдан и в ноябре вновь принят на службу. Шеф Елецкого мушкетерского полка.

Михаил Андреевич Милорадович, серб по происхождению, генерал-майор. Бывший дежурный генерал Суворова. Ныне командир Апшеронского мушкетерского полка.

Пётр Христианович Витгенштейн, генерал-майор, бывший шеф Мариупольского гусарского полка. 1 января уволен в отставку. Возвращен мною в армию.

Пётр Петрович Коновницын, генерал-майор, три года в отставке. Вызван в Петербург по царскому приказу.

Николай Николаевич Раевский, полковник в отставке, уволенный Павлом без объяснения причин. Возвращен мной из деревни на службу с присвоением чина генерал–майора.

И еще десяток малоизвестных офицеров.

Как ни гадали питерские «пикейные жилеты», так и не нашли объяснения, почему эти люди оказались в главном столичном храме. Сошлись на том, что лишь присутствие Милорадовича поддается разумному объяснению.

Откуда им знать, что я собрал цвет будущей армии, победителей Наполеона? У каждого из этих генералов был свой стиль: кто-то славился стратегическим мышлением, кто-то — личной отвагой и умением вести за собой, а кто-то — эффективностью в маневренных действиях. Именно сочетание разных талантов и станет залогом наших будущих триумфов.

— Вечная память! — трижды пропел церковный хор.

Служба закончилась. Все потянулись на выход, пропустив меня с семьей вперед.

Нас ждал Марсово поле. И гвардейские полки. И многочисленные гости, включая дипломатов и иностранных путешественников.

Памятник стоял накрытый большим полотном. Вокруг него ограда: в землю врыли 12 захваченных у французов пушечных стволов с ядрами, связав их цепями. Так визуально подчеркивалась идея: победитель возвышается над своими трофеями.

Митрополит Санкт-Петербургский Гавриил провел обряд освящения.

Покрывало упало.

Раздался троекратный залп. Заиграли полковые оркестры.

У меня дрогнуло сердце — вначале пропустило удар, а потом застучало в такт грохоту барабанов. Глаза повлажнели.

Какая жалость, что не довелось увидеть живого Суворова!

— Коля, ты помнишь генералиссимуса? — спросил я сына, стоявшего рядом и крепко сжимающего мою руку.

— Да, государь! Помню, как вы пришли в нашу комнату вместе. Он встал передо мной на колени и подробно отвечал на все вопросы.

— И что же ты спрашивал?

Николай смущенно потупился.

— Я же тогда был маленьким! Не помню!

Его ответ вызвал у меня добродушный смех.

— Ты и сейчас возрастом не велик, сынок! Пора!

Я вскочил на Фрипона. Телохранитель из лейб-казаков подал мне Николая, и он устроился на передней луке.

Нам предстояло вместе принять парад.

Скосив глаза, я поймал злой взгляд великой княгини Елизаветы. Она явно нервничала. Мое внимание к младшему сыну ее пугало.

Пусть! Воспитательный момент. Авось задумается о продолжении рода.

Мария Федоровна поглядывала на нас с восхищением, не скрывая материнской любви. И одновременно умудрялась быть светской дамой. Она мило ворковала с Суворочкой. Вручила ей подарок — маленькую копию только что открытого памятника.

— На пле-чо!

Я отсалютовал шпагой войскам.

— Ша-гом марш!

Колонны двинулись по заранее намеченному маршруту, взбивая пыль. Первыми шли преображенцы, за ними семеновцы.

Коля радостно захлопал в ладоши.

Он явно изменился в лучшую сторону с удалением Ламсдорфа и возвращением в объятья графини Ливен.

Я терялся в догадках, кого назначить главным воспитателем.

Кутузов, как стратег и дипломат, мог бы научить будущего императора видеть войну как часть большой политики, а не только как строй и дисциплину.

Державин, как государственный муж и поэт, мог бы показать Николаю, что власть — это прежде всего ответственность и служение, и при этом развить вкус к слову и умение формулировать политические идеи.

Сперанский, как реформатор и блестящий администратор, научил бы Николая видеть государство как механизм, где важны и порядок, и законы, и институты. Это могло бы смягчить склонность к волевым решениям.

Проблема в том, что все трое были нужны мне как воздух.

А не пригласить ли мне из Швейцарии Песталоцци? А всех троих обязать давать уроки Николаю?

Церемониальный марш завершился. На Коннетабле меня ждали провинившиеся роты преображенцев и семеновцев, вернувшиеся из Ганновера, а генералов — помещение театра в замке, где будет проходить совещание.

Я спустил сына с коня и поскакал в обход замка. За мной устремилась свита.

На площади спешились. Двинулись пешком вдоль замершего строя, пожирающего меня глазами. Полки ждали царского прощения.

Я разглядывал гвардейцев. Преображенцев с тремя буклями на висках. Семеновцев — с двумя.

Смотрел на их белоснежные, но припыленные после парада панталоны и удивлялся.

Они же из похода. Когда они успели привести их в порядок? Или «парадку» достали из сундуков?

Память услужливо подсказала иную картину, николаевскую — как в Крым прибывали полки, и их командиры не разрешили солдатам снять шинели, несмотря на жару. Им было стыдно за дырявые брюки своих подчиненных — за прореху на прорехе.

— Объявите лейб-гвардии ротам мое удовольствие! — сказал я, выдержав долгую паузу. — Отныне нет полков Его императорского величества и Его Императорского высочества Цесаревича. Я возвращаю вам старые названия — Преображенский полк и Семеновский полк.

— Ура!!!

— Идемте, господа, — позвал я свиту на совещание.

В театре было людно, но не битком. И нервно-волнительно. Рассевшись на стульях, генералы гадали, что им предстоит.

В общих чертах они знали, что будем обсуждать общеармейские дела. Всех предупредили, что я жду самого активного участия в прениях. Что разговор пойдет откровенный, без оглядки на чины.

Насчет «без оглядки» — с этим было трудно. Сама система армейской субординации требовала именно «оглядки». А про царский взрывной характер и говорить нечего.

Я вышел на сцену из-за кулис. Прошел к стоящему на ней креслу.

Все вскочили.

Усевшись, попросил, чтобы все заняли свои места.

— Господа офицеры! Скажу так: от нашей сегодняшней встречи зависит судьба России, — начал я с места в карьер. — Нас ждет период страшных войн. Войн, невиданных по масштабу. Будут задействованы огромные массы войск и ресурсы. Будут многотысячные потери. Вся Европа окажется в войне. Мы к этому не готовы. Никто же не станет спорить, что лучше нам воевать на чужой территории, чем на своей? Боюсь, что в итоге все к этому придет.

Поднялся легкий ропот. За плечами у русской армии полоса сплошных успехов. Мы громили всех — и турков, и шведов, и поляков, и даже французов.

Так считали. Памятник на Марсовом поле это подтверждал. Но у меня в отношении последнего участия русской армии в войне с Директорией было иное мнение.

— Вы можете подумать, что все, что услышите сегодня, это реакция на заговор против императора, — с легкой усмешкой в голосе продолжил я. —. Это не так. Швейцарский и голландский походы показали, что русская армия нуждается в серьезных реформах. Настало новое время, на смену старой линейной тактике пришли иные приемы. Возросла роль артиллерии. Кавалерию начали применять по-другому. Я уже молчу о проблемах со снабжением. С медицинской помощью. С санитарными мерами. Нерешенных вопросов — море. Давайте же его вычерпаем нашими шлемами!

Я обвел взглядом зал и громко стукнул тростью по полу, заставив многих вздрогнуть.

— Считайте, что здесь нет императора. Вообще нет, уехал в отпуск, — мои слова вызвали легкий смех. — Говорим, как на хмельной пирушке, когда развязываются языки. Жестко критикуем. Жестко!!! Но! Ругаешь — предлагай свое. Только чур забыть о форме и буклях с косой. О них будет отдельный разговор. С демонстрацией.