— Моего честного слова недостаточно? — недовольно вздернул я брови.

— Вполне, — прозвучал уклончивый ответ.

— Моя цель — англичане, — я упорно гнул свою линию. — Если вы с моей помощью не выбьете их из европейского концерта, все остальное не имеет смысла. Странно, что мне приходится вас убеждать в очевидном: они ваш главный враг, Франция всегда будет в опасности, имея на другой стороне Ла Манша вооруженного до зубов противника.

— Меня в этом убеждать не нужно, — несколько сердито ответил Бони, снова дернув левым плечом, застыл, а потом пафосно провозгласил: — Лондон жаждет править всем миром, и я готов его остановить.

Мне показалось, что пауза понадобилась Наполеону, чтобы придумать красивую фразу. Когда-нибудь он запишет ее в своих мемуарах.

— Считайте, что мы договорились, — он разомкнул руки на груди и протянул правую.

Мы обменялись рукопожатием.

— Я пришлю в Париж толкового офицера для согласования планов, а вы своего в Петербург.

Бони одобрительно кивнул на мое предложение:

— Так русско-французский секретный союз получит твердое основание.

— Только не ставьте в известность Талейрана о нашей договоренности.

Первый консул напрягся.

— Вы ему не доверяете?

— Меньше всех на свете. Что знает Талейран, знает Лондон.

— Серьезное обвинение, — ответил Бони с застывшим лицом. — У вас есть доказательства?

— Когда будут, вы узнаете о них первым. Но Богом заклинаю, усильте свою личную охрану.

— Даже так? — мои слова его ошеломили.

— У вас переизбыток врагов.

— А у вас?

— Больше, чем хотелось бы, но меньше, чтобы всерьез опасаться за свою жизнь. Гнойник вскрыт, мерзавцы повержены, необходимые уступки сделаны.

— Компромиссы — судьба политика, — вздохнул Наполеон.

— Расскажите это бывшим депутатам вашего парламента, которых гренадеры Мюрата разогнали под бой барабанов.

Мы посмеялись, и на этой ноте решили сегодня закончить.

После нашего возвращения в Мраморный зал официальная часть встречи двух лидеров сильнейших держав континента покатилась своим чередом.

Министры иностранных дел — Ростопчин и Талейран — подписали мирный договор. Мы с Наполеоном его акцептовали под аплодисменты собравшихся.

Потом пришел черед испанского посла в Париже Асара. Он с мертвым лицом поставил свою подпись под документом, где одним из пунктов значилась передача нам Калифорнии.

Ратификация со стороны Мадрида должна была состояться позже. Карлос IV испанский ел с руки Наполеона, еще не зная об уготованной ему участи. Беспокоиться не о чем.

Однако волнение в моей душе присутствовало. Не оставляла мысль, что я что-то упустил на частной встрече с Наполеоном. Нечто важное, прозвучавшее между строк. Или, наоборот, недосказанное.

Что именно — я не мог сообразить.

Эта мысль, как заноза, засела в голове и не давала расслабиться. Даже на парадном обеде, который состоялся после официальной части.

Красиво декорированный стол был устроен по французской системе. Никаких перемен! Все блюда — антре, супы и горячее — уже стояли на столе. Если ты не мог дотянуться до желанного, нужно было позвать лакея, и он приносил вожделенный кусочек или тарелку консоме. Он же наливал вино.

Мы с Наполеоном сидели бок о бок. По сторонам — наши министры иностранных дел. Талейран слева от меня, Ростопчин — справа от Бони.

Далее за Талейраном — Каролина, юная сестра Наполеона, увешанная жемчугом как индийская принцесса, а рядом с Федором Васильевичем устроилась госпожа де Бонней, его любовница. Ее взяли в поездку, чтобы продемонстрировать наше доверие к французам и отдать должное ее роли в укреплении русско-французского союза.

Мишель не собиралась обратно в Петербург. Возвращалась в Париж. Ее ждали новые задания маркиза де Талейрана.

Он старался быть любезным, демонстрировал изящные манеры. Если на подписании договора с его лица не сходила немного скучающая улыбка и он все проделал с равнодушной снисходительностью большого барина, то, сидя рядом с мной, Шарль Морис переменился. Его, безусловно, раздирало любопытство, желание узнать, о чем говорили повелители Европы. Тонко прощупывал, пряча свой интерес за радушием хозяина и рекламируя достижения родины.

— Наша национальная кухня, сир, представляет собой изящное выражение французского темперамента, стремления к точности, утонченности реализации, тонкости чувства. Отведайте суп матроска. Его приготовили как в парижских ресторанах. В кастрюлю закинули живую рыбу, предварительно порезав на кусочки — рыбу-усача, карпа, угря, — а еще десяток раков без клешней, маленькие луковицы, ароматные травы…

— Я предпочитаю простые блюда!

— О, в этом вы похожи на нашего повелителя, великого человека!

— Где генерал Моро, ваш герой? — спросил я, слегка наклонив голову, чтобы отследить реакцию Наполеона.

Он не подал вида, что расслышал. Вертел в пальцах бокал с красным вином.

— Попробуйте, ваше величество, — с мягкой улыбкой предложил он. — Это бургундское из коммуны Жевре-Шамбертен, мое любимое.

Лакей налил, повинуясь моему знаку.

— Генерал Моро остался в Париже, — несколько сконфуженно объяснил Талейран.

Уловив мой холодный настрой и глубокую задумчивость, маркиз отстал. Занялся убложением чрева и проделывал это как истинный гурмэ, постоянно разнообразя вкус, цвет и температуру поглощаемых блюд. Если первое было холодным, то второе горячим. Причем менялись и вино, которым блюдо запивалось, и цвет соусов — за велюте следовал демиглас, а за ним субиз.

Ну что сказать? Профи вилки и ножа! Отточенное мастерство времен париков, посыпанных пудрой кислотной расцветки, не вытравить ни гильотиной, ни пикой с красным якобинским колпаком, ни «Ah! ça ira» под окнами особняка.

Не желая выбиваться из образа Павла, я поступил куда проще, выбрав суп-крем из спаржи и — плак, плак! — говядину, свареную в запечатанном горшке со шпигом и капустой. Они подготовились, специально для меня выставили ее на стол.

Такое самопожертвование требовало определенных усилий. На столе было чем закусить.

Галантины, муссы, паштеты. Все легкое, воздушное, нежное, пышно взбитое, жилированное или политое соусами. И одновременно сложно-композиционное — настоящие произведения искусства.

Разные масла — креветочное, раковое, селедочное, омарное, с трюфелем.

Жаркие, холодные и горячие, с темными и белыми соусами.

Каплуны и пулярды, откормленные особенным образом.

Французские генералы как принимающая сторона усердно угощали свои русских коллег. Бордосское лилось рекой. Будущие маршалы не желали следовать утонченной системе Талейрана и ни в чем себя не ограничивали.

Тональность разговора, сперва приглушенная, постепенно набирала обороты.

— Попробуйте это! Буквально тает во рту и не слишком жирно.

— Бархат, настоящий бархат! А запах! Это трюфель!

— Артишок в вареном виде полезен для людей хрупкого телосложения и слабого желудка, но это же не про нас, господа!

— Кто после супа вина пьет, врачам работы не дает!

— Трапеза без вина — все равно что полк без полкового марша или девица без кокетства, — взревел прилично накидавшийся Мюрат.

— Иоахим, братишка, я тебя обожаю! — лез к нему обниматься Малютин, чувствующий себя за роскошным столом как в родной стихии.

— Ох уж эти, генералы! — снисходительно прокомментировал мне Наполеон. — Пора подавать десерт.

Слуги засуетились, подготавливая стол к финалу трапезы. Само слово «десерт» происходило от французского desservir — «убирать со стола». Он был единственной переменой, с точки зрения русской сервировки.

Шампанское. Сыры, острые и соленые, такие как грюер, мюнстер, бри, голубые сыры рокфор, сассенаж, с ягодами и фруктами. Пирожные и бисквиты.

Бони оказался тайным сладкоежкой, что объясняло его склонность к полноте. Он налегал на миндаль и конфеты.