Группа офицеров в изгвазданных шинелях и с серыми лицами наседали на молодого поручика, упражняясь в курощении. Он, как я понял, посмел удрать и теперь, чуть не плача, выдумывал оправдания.

— Ну право, господа, ведь победа…

Победа? О чем он? Скорее кровавая ничья.

Он замолк на полуслове, увидев меня, смутился еще больше, втянул голову в плечи.

Его мучители отвлеклись, оглянулись, сдержанно меня поприветствовали. Или сил не осталось на эмоции, или не отошли от боя.

Я поехал дальше, молча им козырнув.

— Повезло вам, милсдарь… — услышал за спиной и выбросил сцену из головы.

Мое внимание приковала гора тел и, больше всего, краешек знамени, выглядывающий из-под переплетенных рук и ног. Флаг был нашим, и это был непорядок. Не так Павел учил относиться к знаменам, и я с ним был полностью солидарен.

— Позови солдат, — попросил флигель-адъютанта.

Подбежавшие мушкетеры быстро раскидали тела. Добрались до лежавшего спиной вверх офицера, вцепившегося в древко с такой силой, что не отодрать.

— Да он живой! Тильки ранетый!

— Помогите ему, — приказал я, спрыгивая с коня.

Когда его перевернули, офицер оказался поручиком. Молодое красивое лицо с впалыми щеками исказила мука, но знамя он не отпускал.

— Дайте ему воды. Поручик, вы слышите меня?

— Да, — с заметным усилием разомкнулись губы. Побелевшие от боли глаза смотрели серьезно, не мигая.

— Поздравляю капитаном. Как тебя зовут?

— Михаил Воронцов. Семенович, — с вызовом уточнил он.

— Тот самый, сын графа?

— Да.

Невероятно! Передо мной лежал сын предателя из Лондона, графа Семена, имущество которого я забрал в казну и заочно приговорил к казни. И тем сломал блестящую карьеру будущего светлейшего князя. Не будет теперь ни дворца в Алупке, ни дилижанса Москва-Петербург, ни сотни других больших и малых дел в Новороссии и на Кавказе.

Или будет, но от другого человека.

Или даже от него, если выживет и будет служить столь же славно.

Как Долгоруков-Крымский, отданный в солдаты без права производства в офицеры и пробившийся на самый верх вопреки всему. Есть, есть пассионарность в русской аристократии. Только нужно ее хорошенько взбодрить, чтобы ценили родовые гербы.

— Дважды не награждают, но твоя верность знамени меня тронула. Я верну тебе титул графа.

— Спасибо, — прошептал Воронцов.

Этот — пробьется, тут же понял я по его стальному взгляду.

— Ваше Величество! Эстафета от Милорадовича, — доложил поскакавший ординарец Беннигсена в гусарской форме.

Новости не радовали. Наш восточно-прусский корпус сцепился с большим отрядом маршала Даву и никак не мог от него оторваться.

Французы атаковали столь яростно и эффективно, что заставили наших отступить в Алленштайн. Этот городок, плотно окруженный озерами и болотами, весь день переходил из рук в руки. Когда Милорадович сообразил, что французов критически мало, было поздно — его заперли в тесном дефиле, в котором возможно только выдавливание.

Он и давил, злой и несчастный от того, что его переиграли. До нас ему оставалось тридцать верст с гаком, а он никак не мог прорваться.

— Стратегический талант Наполеона растет год от года. Даву обречен, но задачу свою выполнил. Нам не хватило корпуса в ответственный момент, чтобы развить успех, — признал Кутузов на срочно собранном совещании главных командиров. — Милый Тормасов, забирай своих лейб-гвардейцев и выбей эту пробку с тыла.

— Ну и, а нам-то что делать? — спросил Беннигсен. — Подходы к левому крылу завалены горой конских трупов. Раненых столько, что не хватит всех домов в округе, чтобы разместить всех под крышей. Люди вымотаны до предела. В полках критически мало осталось патронов.

Начальник штаба, вопреки своим словам, не выглядел опечаленным. Напротив, светился счастьем (в его случае это означало слабое подобие улыбки). Он считал, что мы победили. Позиции удержали — значит, мы большие молодцы и красавчики. А потери… Русские бабы еще нарожают.

— Что с порохом? — сердито спросил я, сверля его гневным взглядом.

— Для пушек? — безэмоционально уточнил Беннигсен, стерев с лица улыбку. — Как ни странно, с ним всем неплохо. Рыцарский замок не пострадал.

— Всю полевую артиллерию вперед. И обстреливать французские позиции всю ночь. Патроны собирать на поле боя. На трупы пока не отвлекаться — на улице мороз, как-нибудь пару дней переживем. Срочно восстановить укрепления и прикрыть левое крыло рогатками, чтобы не повторилась атака Мюрата.

— Зачем? Нужно отступить, — хором взмолилось совещание. — У нас критические потери. В полках невероятная убыль офицеров.

— Сражение далось нам нелегко, — вздохнул я. — Но и французам досталось на орехи. Сколько у них погибло генералов?

— Мы нашли больше десятка. Самая большая их потеря — по словам пленных, тяжело ранен Ожеро. Захвачен в плен контуженный д’Опуль. Его затоптали свои же после падения с лошади.

— Багратион… Что с ним?

— Жить будет, — отозвался Тормасов. — Не он один выбыл из строя. Дохтуров, Барклай, Раевский, Витгенштейн. Малютин не ранен, но серьезно простужен. Вот-вот свалится с горячкой.

— Как оцениваете общие потери?

— Наши — более двадцати тысяч убитыми и ранеными. У французов не меньше, — скупо, как говорящая машина, докладывал Беннигсен. — Мы не выдержим еще одного боя.

— Нет! Это они не выдержат еще одного боя! — я был предельно категоричен. — Если отступим, Наполеон припишет победу себе. А ее нет. Он проиграл. У него нет сил атаковать. И не хватит запасов сидеть в обороне. Пара дней, и французы свернут лагерь. Отступят туда, где можно встать на зимние квартиры.

— Но, государь…

— Нет, я сказал! Михаил Илларионович, понимаю, что ты недоволен моим вмешательством. Понимаю, что вы все не согласны. Но на этот раз поступим по-моему.

Я недооценил Наполеона. Вернее, забыл, насколько он тщеславен. Насколько боится проиграть. Он был уверен, что его положение как императора зависит исключительно от побед. Чтобы парижский «Монитор» мог известить Францию, что она не ошиблась в своем выборе, что счастливая звезда Бонапарта светит все также ярко.

Нас снова атаковали. Уже по старинке, отдельными колоннами. Все то же несчастное левое крыло, где войска прятались за баррикадами из лошадиных трупов.

Французы умылись кровью.

Мы применили новинку — фугасы, заложенные минерной ротой пионерского полка на самых угрожаемых направлениях. А еще укрывали войска на передней линии в блиндажах и глубоких окопах, когда на них обрушивался сосредоточенный огонь французской артиллерии. Перебрасывали егерские батальоны и рассеивали французов еще на подходе. И наши пушкари раз за разом действовали все более и более результативнее.

Состоялось и несколько кавалерийских сражений. Казаки познакомили французов с «веретеном».

Снова отличился полковник Ермолов, великолепно перемещавший легко-конные батареи, чтобы осыпать вражескую конницу картечью с фланга. Он помножил на ноль мамлюков Наполеона. И получил генерал-майора.

Появление корпуса Милорадовича охладило пыл лягушатников настолько, что они отступили в свой лагерь. Ждали, что теперь мы будем атаковать.

Но я не спешил. В обороне мы стояли крепко. Все наши предвоенные задумки начали приносить плоды, когда схлынула горячка и командиры включили голову.

Вспомнил крымский опыт и приказал выдвинуть вперед линию защитных бастионов. Отдельными фортами, благо сосны в окрестностях навалом.

Спорить со мной никто не стал, но смотрели задумчиво и несколько недоуменно. Так никто не воевал. Я превращал поле решающего сражения в крепость.

Наполеон оценил. Атаки прекратились. Однако он не уходил.

Как бы его подтолкнуть?

Навестил в госпитале де Витта. Вручил ему орден Св. Анны и золотое оружие.

Мой флигель-адъютант выглядел лучше, косоглазие ушло, осталось лишь непроизвольное подергивание глазных яблок. Виллие уверял, что это пройдет.

— Государь, — пряча лицо от света, зашептал Иван. — Организуйте перехват французами эстафеты от фельдмаршала Гогенлоэ, что он отправил к вам оба своих корпуса из Данцига и в скором времени они пожалуют.