Совет оказался хорош. Конечно, пруссаки не собирались спешить ко мне на помощь, мечтая о броске на Берлин. Их останавливал лишь страх перед Наполеоном. Но французы-то об этом не знали!

Как только провокация удалась, Бони свернул свой лагерь и отошел к Лебау.

Это была победа!

Первая победа над Бони в решающем сражении!

Русский лагерь ликовал. В офицерских компаниях шампанское лилось рекой. Простые солдаты плясали «Камаринскую» и распевали чай из огромных самоваров.

Я раздавал награды. И думал, что делать дальше.

Погода резко портилась. Стремительно наступала весна, и дороги превратились в непролазные реки грязи. Воевать в таких условиях невозможно. Мы с трудом вывозили раненых в Кенигсберг и доставляли провиант в Остероде.

Разведка донесла: французы встали на зимние квартиры, отойдя еще дальше к югу-западу, к Висле. Наполеон хотел держать под контролем деревянный мост в Торне. Через него шло снабжение и зависела судьба весенне-летней кампании.

Нас разделяли теперь сто верст и немногочисленные гарнизоны французов.

— Пусть пионеры строят гати. Я мечтаю попить пива в Лебау, — сообщил расслабившемуся штабу.

Наш бросок на юг оказался для французов полной неожиданностью. Их авангардный отряд в Лебау сопротивлялся недолго и предпочел отступить.

Я приказал армии взяться за лопаты и превратить городок в неприступную крепость.

Никто не роптал — пример Остероде всем доказал, что побеждать можно не одним штыком, но и современной полевой фортификацией.

В сосновых рощах затюкали топоры. Перелопачивались тонны оттаявшей земли. В местных кузнях день и ночь ковали «чеснок».

Как только мы плотно закрепились в Лебау и на полную катушку запустили «малую войну», французы отвели все гарнизоны к Торну и начали его укреплять.

Вот теперь настал час пруссаков. В Щецин, который французы взять не удосужились, морем были переправлены войска Гогенлоэ. Туда же из Кенигсберга был переброшен свежий русский корпус. Союзная армия нависла над Берлином.

Я стратегически переиграл Наполеона. Грядущее освобождение Бранденбурга ставило его армию в безвыходное положение. Отрезались пути снабжения и подкреплений из Франции.

Можно попытаться атаковать меня и тем самым разрушить русско-прусско-польскую коалицию. Для этого требовалось сперва откормить лошадей и придумать, как бороться с новой тактикой московитов. Так, чтобы не вышло пирровой победы. Повторения битвы при Остраде наполеоновская армия не переживет. Ее стальные колонны сточат, как напильником, временные фортеции русского царя.

Напасть на Варшаву? В стратегическом плане это ничего не давало.

Сидеть еще месяц-два в Торне? Еще того хуже. К русским сплошным потоком идут подкрепления.

Наполеон выслал парламентеров.

Ко мне прибыл Коленкур. Он окольными путями сумел добраться до своего императора, успел высказать ему свое «фэ», облить Талейрана грязью и взялся все уладить.

— Я всегда был решительным противником войны с Россией, Ваше Величество, — клялся он, как на духу, и я ему верил.

Почти.

Сопровождавшие его офицеры нервно рыскали глазами по нашим позициям. Больше всего их потрясло, что линия наших укреплений приблизилась к Торну на полсотни верст и проехать сквозь нее оказалось крайне трудно. 'Волчьи ямы", «чеснок», рвы, заполненные талой водой, прекрасно защищенные пушки на позициях — у них глаза лезли на лоб от масштабов фортификационных работ.

— Вы воюете, как древние римлянине, хотя под орлами ходят наши полки, — польстил мне загрустивший Коленкур. Ему нечем было порадовать своего императора.

— Хватит разводить политесы, маркиз. Говори, с чем пожаловал.

— Император сожалеет о своей ошибке.

— Даже так? А как дела с аппетитом?

Коленкур смешался.

— Расскажу о своем, — пришел ему на помощь. — Вернее о том, что не будет мне мешать вкушать по утрам кашку. А напротив, употреблять ее превеликим удовольствием.

— Я весь внимание, сир.

— Ваше невмешательство в любые дела от Триеста до Африки и в акватории Балтийского моря. Признание прусско-польской конфедерации. Роспуск Рейнского союза. Совместная атака на британские острова.

По глазам дипломата я видел, что он хочет воскликнуть: «И это все⁈» Мое право решать судьбу Восточной Европы, Балкан и ниже он принял безоговорочно.

— Ну же, месье Арман, вы же не думали, что моя мечта — унижение Франции?

Судя по его задрожавшим губам, он думал как раз об этом.

Дипломат и политик победил. Коленкур собрался и попытался что-то выторговать. Хотя бы не унизительные условия примирения. Он знал, кого представлял.

Пришлось его успокоить.

— Дружеская встреча двух императоров. Обнимемся как братья. Место выбираете вы.

— Мост через Вислу в Торне?

— На ваше усмотрение.

— Сир! Это великий день! Отныне Европа может спать спокойно!

Французы в качестве жеста доброй воли перешли Вислу и встали большим лагерем на ее левом берегу.

Мы вошли в Торн.

Город, родина Николая Коперника, встретила нас настороженно. Недолгое пребывание в нем французов оставило неизгладимые впечатления. От русских ждали чего-то хуже, и мы не обманули их ожиданий.

И имели на это все основания. Наша контрразведка работала не покладая рук и практически в каждом втором торновце находила засланца.

Макаров из Петербурга мне срочно сообщил, что сеть английских шпионов резко активизировалась. Ее агенты шныряли по Восточной Пруссии под видом закупщиков свиных отходов.

Де Витт ими занимался, но больше — французами. Еле оправившись, он шерстил Торн в поисках шпионов.

Их брали пачками — даже из-за столов, где гуляли наши офицеры с полковниками и генералами Наполеона. Вражеских агентов, правда, не вешали, как Шульмейстера, а пинками гнали через мост на другой берег.

Наши де Витта ругали последними словами. Все хотели пить, а не воевать.

Торн! Город армейского братства!

Две армии стояли по обе стороны Вислы. А веселились на нашем — в торнских кабаках.

Ох уж эти городские посиделки!

Два мира — сыновья трактирщиков и потомки витязей Дмитрия Донского — сплелись в объятьях. Не ведая, что меняют старую Европу.

Этому господскому празднику братства поддались даже наши солдаты. Забыли, выкинули из головы, как озверевшие французы добивали наших раненых.

Наполеон и я на этот всплеск чувств смотрели снисходительно. И ждали, когда мост превратят в место встречи.

На самой его середине установили широкий помост. Его концы нависали над студеными водами с плывущими по ним льдинами. Река вскрылась раньше обычного, и ледоход уже прошел.

На помосте установили беседку, украсив ее лентами, цветами и флагами. Внутри стол, два стула. Мы должны были говорить тет-а-тет. Возможно, пить вино — оно тоже нас ожидало.

В назначенный час каждый из нас двинулся к центру моста. Наполеон немного меня опередил и, кажется, остался этим недоволен. Вышло так, будто он меня ждал. Я шел неторопливо, вбивая каблуки ботфорт в настил, и разглядывал французского императора. Его белые жилет и панталоны.

«Что за дурацкая мода, — думал я, — эти штаны в обтяжку. На таких красавцах, как Малютин, они смотрелись недурно, но полнеющий Наполеон в них смешон».

Он протянул мне руки.

Мы обнялись и расцеловались.

— Я был неправ, — представляю, чего стоило ему это признание, ведь он никогда публично не признавал ошибок. — Не будем ворошить прошлое, подумаем о будущем.

С этими словами он подхватил меня под локоть и повлек к балюстраде помоста, за пределы беседки.

— Взгляните, брат мой, — Бони взмахнул рукой в сторону Вислы, текущей на юг. — Мы строит новую Европу. Эти омертвевшие государственные формы…

Он не успел закончить свою мысль.

Страшный взрыв за спиной, на том самом месте, где мы с Бони только что находились, катапультировал нас, выбивая сознание. Он взметнул обоих императоров как пушинку, и мы, оглушенные, проломив изящный барьер, полетели в воду.