Подполковник достал папиросы и закурил, и предложил Ковалёву.

— Хорошо, — сказал он. — Я напишу в примечании. Примечание не форма, примечание я могу писать как хочу. «Три попадания 57-мм в борт рубки с 310 м — непробитие вследствие экрана. Машина уничтожена пехотой зажигательными средствами после потери подвижности».

— Спасибо.

— Не за что. — Подполковник затянулся. — Вы не первый, кто мне это говорит, но вы первый, кто отказался от машины.

Он помолчал и добавил:

— Их, между прочим, тут севернее, за посёлком, на минном поле стоит штук двадцать. Сплошняком. На них уже возят смотреть.

Всего комиссия за три дня насчитала на участке полка и соседей сорок одну единицу.

За полком записали девять, из них две тяжёлые самоходки, — то есть ровно то, что Ковалёв подтвердил осмотром восьмого, и ни на одну больше. Соседи подали больше, и им записали больше, и Бурмистров, увидев итоговую ведомость, только хмыкнул и ничего не сказал.

Четырнадцатого Ковалёв объехал соседей.

Он объехал их не по службе, а потому, что ему нужно было понять, в каком состоянии участок в целом, — и потому, что он хотел посмотреть.

У Дзюбы в батальоне было шестьдесят восемь человек.

Он принял батальон пятого числа — неполный, человек триста сорок. Сейчас было шестьдесят восемь, из них девятнадцать — те самые артиллеристы Тюрина, отданные десятого с лопатами, и Дзюба честно сказал, что двоих потерял.

— Заберёте? — спросил он.

— Заберу, когда дадут орудия.

— Забирайте, — сказал Дзюба. — Они хорошие. Только они не залегают, товарищ майор. Их приучили стоять. Я им объяснял, а они всё равно.

Майор Кондрашов, командир артполка триста седьмой, тот самый, с севшим голосом, разговаривал теперь нормально: голос вернулся.

У него из тридцати двух орудий осталось одиннадцать.

— Одиннадцать, — сказал он. — Но у меня гаубицы, товарищ майор, я с закрытых. Ко мне не так близко подходили.

Они сидели в том же подвале, и на столе стоял котелок, и Кондрашов поставил на стол ещё и бутылку, и Ковалёв выпил с ним ровно столько, сколько было нужно, чтобы не обидеть.

— Ваш полк как? — спросил Кондрашов.

— Четыре орудия.

Кондрашов посмотрел на него.

— Из двадцати?

— Из двадцати.

— Вы знаете, — сказал Кондрашов, — я седьмого, когда вы ко мне пришли, обрадовался, что двадцать. Я думал: ну, теперь удержим. Я тогда, товарищ майор, не подумал, чем это будет для вас.

— Удержали, — сказал Ковалёв.

— Удержали, — согласился Кондрашов.

Больше об этом не говорили.

В бригаде истребителей, стоявшей слева, из шестидесяти орудий осталось двадцать три, и один полк вывели на переформирование целиком, потому что в нём осталось два.

Матчасть пришла пятнадцатого.

Шестнадцать ЗиС-3, с завода, новые, в заводской смазке, на платформах до разъезда и оттуда своим ходом на тракторах.

Полторанин принимал их двое суток, по описи, тщательно, и составил акт на двенадцать листов, в котором были перечислены все замечания, включая непрокрашенные станины на четырёх орудиях и недостачу двух банников.

Акт был безупречный.

Ковалёв прочёл его и подписал и поймал себя на том, что ждёт, когда Полторанин скажет, у кого он выменял недостающие банники.

Полторанин ничего не сказал. Он написал рапорт о недостаче.

Вместе с орудиями пришли люди: сто шестьдесят один человек, в три приёма, и на этот раз артиллеристов среди них было сорок два, потому что рапорт от десятого июля, тот самый, с четвёртым пунктом, где-то в инстанциях всё-таки прочли.

Ответа на рапорт не пришло. Пришли сорок два артиллериста.

Ковалёв счёл это ответом.

А шестнадцатого пришли выстрелы к пятьдесят седьмым.

Девяносто шесть штук. Двадцать четыре на ствол.

Их привезли на двух машинах, и сопровождающий подал накладную и сказал, что теперь подача установлена директивой и будет регулярной.

Ковалёв расписался в накладной.

Потом он отошёл и постоял один минуты две.

Девяносто шесть выстрелов. Восьмого июля в этом полку их было семь.

Он не позволил себе сказать вслух то, что подумал, и в тетради тоже не написал, потому что это была бы не запись, а жалоба, а жалоб он не писал с сорок первого года.

Он только посчитал — как всегда, потому что иначе не умел.

Девяносто шесть выстрелов, поделённые на четыре ствола, — это двадцать четыре на орудие. Батарее Ключарёва такого количества не понадобилось бы. Ей хватило бы восьми.

Восемнадцатого июля Ковалёв отправил третью по счёту подачу замечаний по «Указаниям» — на четырёх листах, с приложением схемы и с описанием машины, — и в третий раз подписался полностью, с указанием должности, звания и фамилии.

Ответ придёт в сентябре.

Вечером семнадцатого Бурмистров положил перед ним итоговую сводку по полку за период с пятого по шестнадцатое июля.

Ковалёв читал её долго.

Орудий налицо — двадцать. Шестнадцать семьдесят шесть миллиметров, четыре пятьдесят семь. Личного состава налицо — двести восемьдесят восемь.

Он посмотрел на эти две строчки и подумал, что человек, который увидит только их, решит, что ничего не было.

Двадцать стволов пятого июля. Двадцать стволов семнадцатого. Двести восемьдесят четыре человека и двести восемьдесят восемь.

— Бурмистров. Сколько у меня осталось от татищевских?

— От тех, кто принимал полк в марте?

— Да.

Бурмистров ушёл к Кострюкову, и они считали минут сорок, по спискам, по строевым запискам и по книге приказов, потому что часть документов сгорела в машине пятого числа.

Насчитали пятьдесят восемь.

Пятьдесят восемь человек из трёхсот двадцати одного.

Из пяти командиров батарей — двое: Тюрин и Шестаков. Из начальствующего состава полка — Бурмистров, Ерёменко, Мангасарова, Кострюков и он сам. Сычёв — в госпитале, по бумагам числится за полком.

— Пятьдесят восемь, — повторил Ковалёв.

— Пятьдесят восемь, — сказал Бурмистров. — Товарищ майор, если позволите. Это очень хорошо.

— Что?

— Пятьдесят восемь — это очень хорошо, — повторил начальник штаба ровно. — В моём полку под Сталинградом осталось девять. Полк расформировали, потому что из девяти нельзя сделать полк. Из пятидесяти восьми можно.

Он сложил сводку.

— Вы получили двести тридцать новых людей. Их будут учить пятьдесят восемь старых. Через месяц это будет опять полк. Через два — тот же самый полк. Вот на этом всё и держится, и другого способа нет.

Ковалёв сел писать в двадцать три.

Он написал за одиннадцатое — шестнадцатое июля коротко, потому что писать было нечего: боёв не было, был учёт.

Записал про экран на борту рубки и про то, чтобы бить ниже. Записал про минное поле севернее посёлка, на котором стоят двадцать тяжёлых машин: минное поле сделало то, чего не сделали все двадцать его стволов, и это надо понимать не как обиду, а как указание, где и кому что поручать. Записал про акт и про графы, и записал отдельно, помельче: «Учётная форма определяет, чему будут учить. Если в форме нет графы, то через год не будет и приёма».

Потом он открыл новую страницу и долго на неё смотрел.

Ему хотелось написать вывод.

За двенадцать суток он видел столько, сколько не видел за предыдущий год, и вывод просился, и был он большой и круглый: про то, что оборона выиграна не подвигом и не умением, а тем, что у одной стороны ресурс оказался длиннее, чем у другой; и что всё, чему он два года учил людей, — уступ, фланг, кинжальный, гнёзда, запасные, шестьдесят секунд — работает только на то, чтобы растянуть свой столбик и укоротить чужой; и что победа здесь измерялась не в захваченной земле, а в сутках, и они выиграли ровно одни.

Он подумал, как это будет выглядеть на бумаге в тетради командира полка.

И написал вместо этого три строчки:

«Оборона удалась. Противник прекратил наступление на шестые сутки, не дойдя до нашего рубежа. Полк к этому моменту сохранял 4 орудия из 20, то есть был способен действовать ещё около суток».