Илай поднял руку, мягко и решительно прерывая его.

— Влад — сказал он твёрдо, глядя Кравцову прямо в глаза — пожалуйста, давай без рекламных презентаций, мы знаем друг друга столько лет… а кстати, и правда, сколько?

Кравцов сделал вид, что на секунду задумался. Он слегка улыбнулся уголком рта и ответил с лёгкой ностальгией:

— Тридцать три года, семь месяцев и одиннадцать дней. Если быть точным, нас познакомил Виктор Степанович Черномырдин на Давосском форуме семнадцатого января 1993 года. Ты тогда был с отцом, вы стояли у большого окна в конференц-зале отеля Belvedere, шел густой снег, он держал в руке бокал с Château Lafite Rothschild урожая восемьдесят шестого. Кстати, в том году был отвратительный букет. Ты спорил с каким-то немцем о будущем российской приватизации. На тебе был тёмно-синий костюм от Brioni и красный галстук в мелкую полоску. Черномырдин подвёл меня к твоему отцу и сказал: «Джеймс, познакомься, это молодой, но очень перспективный Владислав Кравцов. Запомни это имя».

Кравцов сделал короткую паузу, заново переживая тот момент.

— Он тогда посмотрел на меня сверху вниз — он был выше меня на полголовы — и сказал: «Молодой и перспективный? В России теперь это означает, что его скоро либо посадят, либо убьют». А потом добавил: «Но у тебя глаза умные. Может, и выйдет толк».

Илай слушал, не отводя взгляда. На его лице медленно проступило искреннее удивление.

— Ты помнишь это… в таких деталях? — тихо спросил он.

— Помню, — грустно ответил Кравцов. — Я вообще теперь многое помню. Слишком многое. Кое-что с радостью бы и забыл.

Он сделал шаг ближе и уже без улыбки добавил:

— Так что давай действительно без презентаций, Илай. Я знаю, ты прилетел не за рассказами о наших прорывах в материалах. Ты прилетел за тем, о чём уже полтора года собираешь информацию по самым закрытым каналам. О том, о чем даже Ротшильды и Морганы обсуждают только шёпотом. О людях, что перестают стареть.

Кравцов посмотрел ему прямо в глаза. Он замолчал на секунду и тихо закончил:

— Я готов тебе всё рассказать. Но сначала ответь мне честно: ты готов услышать ответы, которые уже не позволят тебе вернуться к прежней жизни?

Илай Лафайетт долго смотрел на Кравцова, не мигая. В кабинете стало очень тихо, слышно было только едва уловимое гудение системы вентиляции. Наконец он медленно откинулся в кресле, поставил локти на подлокотники и сплёл пальцы перед собой — классическая поза человека, который принимает важное решение.

— Эта твоя память. Этот твой внешний вид. Я, честно говоря, уже почти всё понял в тот момент, как увидел тебя, а когда ты только что рассказал про день знакомства – специально, признай — я понял уже всё. Вы вошли в контакт, верно? С кем-то не отсюда. А готов ли я услышать все подробные ответы, после которых уже не смогу вернуться к прежней жизни… — повторил он тихо, — размышляя вслух — Знаешь, Влад, в моём возрасте это довольно забавный вопрос.

Он слегка усмехнулся, но улыбка вышла кривой и натянутой.

— Последние полтора года я живу с ощущением, что мир трещит по швам. Я видел, как рушатся старые договорённости, казавшиеся незыблемыми, как исчезают в никуда люди, которые никак не могут исчезнуть, как целые отрасли внезапно меняют владельцев без видимых причин. Я собирал информацию по крохам, платил огромные деньги, рисковал репутацией… и всё равно чувствовал, что вижу только верхушку айсберга. А теперь я напоролся на этот гребаный айсберг.

Илай поднял глаза и посмотрел на Кравцова прямо и жёстко:

— Так что да. Я готов. Только не пытайся меня купить. Я достаточно богат, чтобы не нуждаться в деньгах. И достаточно стар, чтобы не бояться смерти. Меня интересует только одно — что на самом деле происходит. И какое место в этом новом мире твои хозяева предлагают мне и моей семье. И не смей оскорблять меня ложью, что это всё ты сам.

Кравцов молча смотрел на него несколько секунд, словно оценивая искренность этих слов. Потом заговорил тихо, но очень чётко, глядя Илаю прямо в глаза:

— Хорошо, «честный джонни», давай начистоту. Мы не одни в этой чудесной Вселенной. Существует другая цивилизация, значительно более развитая, чем наша и два года назад они самостоятельно вышли на контакт.

Илай перебил его:

— Это когда ваш главный резко заболел и передал пост Волкову? Вот оно что, а мы-то гадали…

— Да, именно. Хочешь верь, а хочешь нет, но они самые настоящие коммунисты. Они утверждают, что из какой-то «параллельной реальности», хотя мы, как ты понимаешь, проверить это не в состоянии, для простоты мы зовём их «кузенами». Они наблюдали за нами до контакта больше года. Их главная база находится около Сатурна. По их словам.

Илай не шелохнулся, только слегка прищурился. Кравцов продолжил:

— Они выбрали именно Россию. Не Китай, не США, не Европу. Почему, до конца не ясно даже нам самим. Они говорят, что мы оказались наиболее близким и предсказуемым партнёром. Более гибким, чем китайцы, и менее хаотичным, чем американцы. Но мы думаем, что настоящая причина глубже.

Он сделал короткую паузу, а Илай понимающе кивнул.

— Они предлагают нам технологии, которые меняют всё: чистую термоядерную энергию, принципиально новые материалы, продвинутые ИИ… и главное — технологию омоложения. Полного. Не какие-то там косметические геронтологические процедуры, а настоящий сброс биологического возраста на генетическом уровне. Процедуру можно повторять неограниченно. Это вечная молодость, Илай.

Кравцов посмотрел на Илая с прямотой.

— Но есть и цена. Они много и красиво говорили о гуманной миссии, о межпланетной ответственности, о ценностях, но всё всегда сводилось к одному – им нужны дети. Немного, несколько тысяч в год, происхождение не имеет значения, мы берем их из самых бедных регионов. Никто и не замечает.

Илай долго молчал. Потом тихо спросил:

— Дети?… Хочешь сказать… все эти очень хорошо, и неизвестно кем финансируемые программы ООН и Красного Креста, это и есть часть цены?

Кравцов раскурил сигару, не отводя прямого взгляда.

— Нет. Не часть. Это вся цена, до последней копейки. Я готов поставить все свои деньги против ржавого гвоздя, что даже если мы завтра попросим «кузенов» сжечь всё Западное полушарие, и построить там памятник Гитлеру высотой до орбиты, но не прекратим поставок «материала», они просто спросят, из золота ли нужен памятник или мы готовы обойтись бронзой. Я пока не знаю всей правды. Они говорят, что это необходимо для культурного обмена, для гуманитарных миссий. Больше пока ничего не говорят, отнекиваются общими фразами. Некоторых детей, кстати, возвращают, но те ничего не помнят. «Кузены» объясняют это эффектами переходов между реальностями. Они даже показывают нам видео, где другие дети играют и учатся, дают разговаривать с ними по видео. Не подкопаешься. Но ты же понимаешь, в такое не поверит даже умственно отсталая бабочка.

Он откинулся в кресле и добавил, криво ухмыляясь:

— Вот и вся правда, Илай. Насколько я её знаю. Мы не главные игроки в этой игре. Мы просто наиболее удобный инструмент, который они выбрали. Если бы мы отказались, они скорее всего пошли бы к вам. Или к индусам, бразильцам. Немцам. Уверен, для каждого бы они выдумали свою сказку.

Кравцов замолчал, давая Илаю время переварить услышанное. В кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина.

Старый Лафайетт долго молчал, глядя в одну точку на столе. Когда он заговорил, голос его был тихим, бесцветным, но в нём не было ни шока, ни возмущения, только принятие реальности.

— Дети… — повторил он тихо – вот, значит, настоящая цена будущего.

Он медленно поднял глаза на Кравцова. Взгляд был тяжёлым и ясным.

— Ну… я не буду притворяться, я слишком стар, чтобы изображать праведный гнев. Если цена за бессмертие и за место в новом порядке — чужие дети… что ж, я понимаю. Цена плохая, но она имеет смысл. По крайней мере, для тех, кто хочет жить вечно. Он сделал короткую паузу, потом добавил уже совсем тихо, с горькой иронией: