Посредник пожал плечами и улыбнулся ещё шире.

— Добро пожаловать в большой бизнес, святой брат. Здесь на слово верят не потому, что честные. А потому, что знают цену ошибки.

* * *

Порт Веракрус, 03:17 ночи.

Мендоса двигался как тень. Быстрее тени. Быстрее ветра. Оптимизированные схемы аугментации позволяли ему разгоняться до двухсот десяти километров в час — так сухо и бесстрастно сообщали цифры на линзах тактических очков. Ночь вокруг превратилась в размытый поток: контейнеры, краны, фонари — всё слилось в серые, тягучие полосы.

Он давно не работал в одиночку. И уж точно никогда — без своей верной русской «блудницы», как он называл свой бронекостюм. Но сегодня на нём не было ни единой пластины «Калашникова», оставшегося далеко в Испании. Только чёрный комбинезон, лёгкий, бесшумный, невесомый. И странное, непривычное ощущение свободы… или, скорее, наготы. Хоакин почему-то совсем не думал о своём костюме. Не было привычного греховного возбуждения, когда он ощущал, как подкладка облегает тело, словно вторая кожа. Не было того ледяного, сладострастного шепота в голове: «она так красива, когда убивает». Сегодня в голове было пусто и как-то очень тепло.

Он проскользнул между двумя рядами контейнеров, бесшумно, как дым. Двое охранников уровня «воин» даже не успели повернуть головы. Мендоса появился за их спинами словно призрак, и нанёс лёгкие, точные удары по нервным узлам в основания шей – оба осели на асфальт без единого звука. Спящие. Живые. Просто отключенные на несколько часов.

Он перешагнул через них, не глядя вниз.

Простите, братья.

В груди не было ни торжества, ни привычного священного гнева. Только непривычная лёгкость и всё то же, незнакомое ранее ощущение свободы. Он опять шёл выполнять грязную работу, но впервые без предварительных инструктажей, без успокаивающего шёпота координаторов в наушниках, без чудовищной, всемогущей машины Ордена за спиной. Впервые — один.

Один против Ордена.

Один против Церкви.

Эта мысль тяжело била в виски. Каждый шаг по мокрому асфальту порта отдавался внутри, словно Мендоса шёл не по бетону, а по обломкам того, во что верил всю сознательную жизнь. Белые одеяния, молитвы перед боем, ощущение избранности — всё это оказалось тонкой шелухой, под которой таилось гнилое и чёрное.

Он не чувствовал себя героем. Ему казалось, что он предаёт – но не Церковь, нет. Того мальчишку, который искал брата в трущобах Мехико. Он всё это время предавал того Хоакина, который когда-то бил головой дилера о стену, думая, что мстит за брата и ищет справедливость. Мендоса остановился в тени контейнера, прислонился спиной к холодному металлу и закрыл глаза на несколько секунд. Простит ли его тот ясноглазый мальчишка, который рано утром шёл искать своего младшего брата?

Domine… quo vado[24]?

Вопрос повис в темноте, не находя ответа. Он глубоко вдохнул, выдохнул и двинулся дальше — время поджимало. Где-то впереди, в охраняемой зоне, стоял чёрный контейнер с маркировкой «Медицинские образцы». И Мендоса шёл за ним, впервые не как воин Церкви, и не как карающий меч Господень – как человек, который наконец-то начал задавать вопросы.

За неполные пять секунд он нейтрализовал всю смену охраны контейнера — шестерых обычных человек. Никто не успел поднять тревогу. Никто даже не понял, что произошло. Мендоса открыл контейнер, убедился, что внутри именно то, что нужно, и растворился в темноте. Ветер хлестнул по лицу, а ночь вновь послушно размазалась в сплошную серую полосу.

Он не оставил ни одного трупа, ни одной серьёзной травмы. Только восемь спящих братьев-послушников, и недоумение дознавателей Ордена, которые будут задавать очень неприятные вопросы охранникам и самим себе.

* * *

Они встретились за час до рассвета на заброшенном складе на окраине Истапалапы. Свет фар был выключен. Только слабый красный свет от аварийного фонаря падал на грязный бетон. Вдова уже ждала. Когда Мендоса вышел из темноты, неся на плече чёрный контейнер, она коротко кивнула.

— Как? — спросила она.

— Чисто. Никто не погиб. Двое в лёгком нокауте, остальные просто спят. Никто не успел меня рассмотреть.

- Я говорила тебе, что не нужно работать слишком чисто. Прибил бы кого. Это натолкнёт ваших следователей на разные мысли… Но это твоё дело, Хоакиньо, гребаный ты святоша.

Мендоса стоял в двух шагах, глядя на неё. В полумраке её лицо казалось старше, чем было на самом деле.

— Слушай, Камилла, ответь мне честно. Какой тебе интерес помогать мне? Работать против Ордена? Ты же не из тех, кто спасает мир.

Она достала сигарету, прикурила и сделала долгую затяжку. Дым медленно растворился в предрассветном воздухе.

— Мир я спасать не собираюсь, — ответила она наконец, глядя куда-то в сторону. — Я просто хочу спокойно дожить остаток своей жизни. У меня уже поданы документы на гражданство Конфедерации. Я уеду в какую-нибудь глушь Сибири или Казахстана, забьюсь поглубже в какую-нибудь нору. Выйду замуж. Попробую родить, говорят регенеративные процедуры у русских совершенно невероятные, пусть мне даже не грозит омоложение в ближайшие лет тридцать. В крайнем случае, специалисты моего уровня всегда будут нужны – даже русским. Не могут же они затыкать каждую дырку в каждой жопе своими возвышенными.

Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Взгляд был жёстким, но в нём мелькнуло что-то старое, тёплое.

— А ты… — она слегка усмехнулась. — Ты был единственным, кто никогда не пытался меня использовать. Ни как бабу, ни как оружие. Просто… был рядом. Трахал. Заботился. Выхаживал. Защищал, даже когда я не просила. Мне иногда казалось, что даже любил. Когда-то. Это редкость в нашем мире.

Камилла сделала ещё одну затяжку и добавила уже почти равнодушно:

— Кроме того, я не люблю, когда жирные мудаки начинают слишком сильно жиреть. Они становятся наглыми. А наглые опасны. Пускай слегка схуднут.

Она бросила окурок под ноги и раздавила его каблуком.

— Вот и весь интерес, Хоакиньо. Никаких героических мотивов. Просто личная неприязнь и… небольшая ностальгия. Доволен?

Мендоса кивнул.

— Доволен.

— Пойдем внутрь. Они ждут.

Элиас, как обычно, сидел за мониторами и что-то яростно печатал. На главном экране в разные стороны крутилась какая-то совершенно чудовищная математическая фигура — при одном взгляде на неё у Мендосы слегка закружилась голова, будто мозг попытался вывернуться наизнанку.

Хоакин невольно поморщился и подумал: «Как он на это смотрит и до сих пор не сошёл с ума? Хотя… судя по всему, сошёл. Просто успел привыкнуть». Элиас сидел неподвижно, чуть склонив голову набок — будто прислушивался к чему-то, чего никто не слышал. Иногда он тихо щёлкал языком, словно подбадривал фигуру на экране. На соседнем мониторе висело изображение Кракена. Тот тоже смотрел на ещё более невозможную геометрическую конструкцию и что-то ей едва слышно бормотал — то ли уговаривал, то ли ругался.

Мендоса стоял в дверях и молча наблюдал за сюрреалистической картиной работы двух гениев, выглядевших так, будто их на скорую руку собрали из запчастей паука, медузы и кальмара.

«И вот с этими придурками я теперь в одной лодке, — подумал он с мрачной иронией. — Поздравляю, Хоакин. Ты дошёл до самого дна»

Мендоса подошёл и молча поставил чёрный контейнер на землю между ними.

— Вот ваш груз.

Элиас немедленно присел рядом, открыл контейнер, подключил его содержимое к отдельно стоявшему ноутбуку и начал быстро просматривать, его пальцы двигались с нечеловеческой быстротой. Кракен лишь кивнул, не отрывая взгляда от Мендосы. Хоакин помолчал несколько секунд, потом всё-таки спросил о том, что не давало ему покоя уже несколько часов:

— Перед операцией… я был странно спокоен. Я не хотел убивать. Я не хотел узреть архангела Михаила. Я даже не хотел возносить молитвы. Куда это всё делось?