Министр здравоохранения нервно сглотнула.
— Владислав Анатольевич, мы сами не понимаем, что происходит. Симптоматика очень похожа на последствия классической префронтальной лоботомии — утрата инициативы, воли, мотивации при сохранении сознания, памяти и когнитивных функций. Пациент отвечает на прямые вопросы, выполняет команды, но самостоятельно ничего не делает.
Морозов добавил:
— Мы проверили всех шестерых. Общее — только одно: общий возраст на момент второй процедуры превышал сто тридцать лет и первое омоложение было проведено пятнадцать лет назад. Наши исследователи не понимают…
Кравцов резко развернулся. Глаза горели.
— Когда я сам превращусь в овощ, ты тоже будешь вот так скорбно сидеть тут, Артём? — почти прорычал он, глядя прямо на Морозова. — Будешь говорить «мы не понимаем»? Будешь сочувствовать моей вдове?
В комнате повисла тяжёлая тишина. Морозов медленно поднялся.
— Коллеги, при всём уважении, прошу всех, кроме Владислава Анатольевича покинуть помещение. Кравцов обвёл всех бешеным взглядом, и кивнул.
Когда за последним специалистом закрылась дверь, Морозов подошёл ближе к Кравцову и заговорил тихо, почти шёпотом:
— Владислав Анатольевич, есть ещё одна версия. Очень неприятная. Майкрофт уже несколько месяцев собирал данные.
Голографическая аватарка подростка с серьёзным лицом материализовалась над столом.
— Я провёл анализ утверждений кузенов, — начал он. — Они были абсолютно уверены, что их мюонное оружие пробивает любую защиту до 3–4 километров. Но украинский «Кедр» на 900 метрах остался нетронутым. Они были уверены, что могут полностью отключить всю электронику. Но часть старых аналоговых систем в Польше осталась работать. Они говорили правду. Они сами в это верили. А это значит…
Майкрофт сделал паузу.
— Они никогда не сталкивались с такими уровнями защиты. Хотя сами утверждают, что воевали с США и Британией. Это противоречие фундаментальное. Они сами не знают точных характеристик своей техники. Они не те, за кого себя выдают.
Кравцов медленно сел в кресло. Лицо его побагровело.
— Какого хуя вы мне об этом сразу не доложили?! — заорал он, ударив кулаком по столу так, что хрустнуло дерево. — Ты, Артём, мать твою, сидишь тут и молчишь?! Пока весь мир ложится в эти грёбаные капсулы?! Я что тебе, твою мать говорил? ТЫ лично головой отвечаешь за то, что я тебе поручил! Я и правительство, мать твою!
Морозов стоял прямо, не отводя глаз.
— Потому что это были только подозрения, Владислав Анатольевич. Косвенные. Без единого твёрдого доказательства. Я не хотел поднимать панику на пустом месте. Мы продолжали собирать данные. Вы бы сами такие подозрения…
— Панику?! — Кравцов вскочил так резко, что кресло отлетело назад. — Да тут скоро все старички будут массово превращаться в даунов, а ты мне про «косвенные подозрения» рассказываешь?!
Он тяжело дышал, глядя то на Морозова, то на голограмму Майкрофта.
— Если они не те, за кого себя выдают… то что мы, блядь, вообще делаем?
В кабинете повисла звенящая тишина. Кравцов встряхнулся, в выражении его лица уже не было ни ярости, ни шока – лишь сосредоточенная и хищная уверенность.
- Ладно. Выгоняй нахуй этих безде… в смысле отправляй всех наших уважаемых гостей по домам, Артём, сами решать будем. Как в старые недобрые времена.
* * *
Спустя час.
Кравцов мерил кабинет тяжёлыми шагами, заложив руки за спину. Лицо его было багровым от едва сдерживаемой ярости.
— Значит, все «овощи» — старики за сто тридцать? — резко спросил он, останавливаясь. — Откуда у нас вообще столько бодрых старпёров, Тёма?
Морозов ответил спокойно, хотя и чувствовалось напряжение в голосе:
— Геронтология и до «кузенов»…
— Прекрати этих гондонов так при мне называть! — рявкнул Кравцов. — Чужаки они и есть чужаки!
— Так точно, Владислав Анатольевич, — сухо поправился Морозов. — Геронтология у нас и до них была на довольно высоком уровне. Люди доживали до ста — ста десяти лет, сохраняя относительно ясный рассудок. Да, задорого, но среди наших клиентов нищих, как вы понимаете, не водится.
Кравцов тяжело выдохнул через нос и посмотрел на голограмму Майкрофта.
— И никого младше это не задело?
— Никак нет, — ответил Морозов. — Все случаи — исключительно пациенты старше ста тридцати на момент процедуры.
Кравцов помолчал, потирая подбородок.
— Майки, — наконец сказал он. — Ты можешь прогнать симуляцию и дать хоть какой-то вывод?
Голографический подросток слегка наклонил голову.
— Я уже провёл, Владислав Анатольевич. К сожалению, достоверность всех моделей не превышает пятидесяти пяти процентов.
— Мда… — Кравцов криво усмехнулся. — То есть, считай, орёл-решка. И что теперь делать?
Морозов хмуро предложил:
— Провести натурные эксперименты. Возьмём несколько десятков добровольцев постарше из тех, кому очередь на омоложение в ближайшие годы не грозит, и проведём процедуры в разных режимах.
Кравцов несколько секунд смотрел на него тяжёлым взглядом, потом резко кивнул.
— Отлично. Делай, Артём. Майки — аналитическое сопровождение на тебе. Не облажайтесь. У вас три дня на поиск кандидатур. Через две недели жду однозначных результатов.
Он уже повернулся к выходу, когда Морозов осторожно спросил:
— Владислав Анатольевич, а может, стоит связаться с Энцеладом? Спросить напрямую у них?
Кравцов резко остановился. Медленно обернулся. В глазах плескалась холодная ярость.
— Ты совсем ёбнулся, Артём? — ласково спросил он. — Да они, зуб даю, прекрасно знают об этой проблеме. Просто молчат, твари. Сначала выясним сами. Всё, за дело. ЧП само себя не решит.
Он вышел, громко хлопнув дверью.
* * *
Спустя две недели
Кравцов сидел за массивным столом, ссутулившись, и выглядел так, будто последние дни постарел сразу на десять лет.
Морозов стоял напротив, держа в руках тонкую папку. Голос его был ровным, почти бесстрастным — как у человека, который уже устал от плохих новостей.
— Мы легко набрали больше сотни добровольцев. Многие шли даже с пониманием рисков – ведь бесплатно. Протестировали все возможные режимы капсул, все протоколы, все вариации дозировок. Результат однозначный.
Он открыл папку.
— Те пациенты, чей фактический биологический возраст на момент начала процедуры превышал 125 лет, в подавляющем большинстве случаев теряют волю. Полностью. Сознание сохранено, память идеальна, речь чёткая — но инициатива исчезает. Человек может есть, если ему сказать «ешь», может встать, если сказать «встань», но сам ничего не хочет и ничего не делает. Как будто внутри выключили какой-то главный рубильник.
Морозов помолчал.
— Иногда шлагбаум срабатывает в 120, иногда человек держится до 130. Но после 125 — почти гарантированно. Как будто есть невидимая черта.
Кравцов устало потёр лицо ладонями.
— С Ротшильдами я договорился, — тяжело сказал он. — Наследник, молодой Майкл, был в полном восторге. Давно уже устал быть «первым заместителем» у своего деда. Я навешал ему лапши на уши, что процедура прошла нештатно из-за флуктуаций магнитного поля, но он был готов поверить в любую чушь, вплоть до взрыва болотного газа на Венере. Иски они отозвали. Теперь старик сидит в своём поместье под Лондоном, окружённый сиделками. Они ему говорят: «пора пожрать», «пора поспать», «пора поссать», а тот послушно выполняет. При этом память у него безупречна. Старый козёл всё помнит - все счета, все связи, все схематозы за последние девяносто лет. Так что внучек сейчас ходит очень довольный, вычерпывает из деда информацию ложками и улыбается до ушей.
Кравцов усмехнулся.
— Вот так и договорились. По-семейному.
Он посмотрел на голограмму Майкрофта, висевшую над столом.
— Ну а ты что скажешь?
Аватарка подростка выглядела непривычно смущённой.
— Я проанализировал все доступные данные, Владислав Анатольевич. Провёл более одиннадцати миллионов симуляций. Никаких видимых изменений ни на нейронном, ни на биохимическом, ни даже на молекулярном уровне. Мозг работает. ЦНС работает. Будто им провели лоботомию, но никаких внешних изменений нет. Я не могу объяснить этот феномен. Ни одной рабочей гипотезы с достоверностью выше 19%.