Майкрофт сделал паузу.

— Единственный разумный шаг — напрямую спросить у чужаков. Иначе мы рискуем потерять наш главный политический и социальный козырь — бессмертие. Если все узнают, что после определённого возраста омоложение превращает их в живые растения… последствия будут катастрофическими.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Кравцов долго смотрел в одну точку. Потом медленно, с видимым усилием, потянулся к защищённому коммуникатору на столе. Палец завис над кнопкой активации прямой линии с Энцеладом.

Банкгок. Центральный офис «Моста Надежды» в ЮВА.

Сати сидела за широким деревянным столом на двадцатом этаже современного бизнес-центра. Ей было уже двадцать четыре. Высокая, стройная, с безупречной осанкой и взглядом, в котором уже давно не осталось деревенской девочки. Три месяца назад её повысили до регионального директора по компенсациям и поддержке семей, теперь она была одним из самых молодых руководителей в структуре «Моста» во всей Азии. Она с головой была погружена в отчёты и графики, и на прежнюю работу с детьми и семьями почти не оставалось времени. Перед ней лежала раскрытая папка с квартальным отчётом, доступным только высшим чинам. Она читала — и с каждым абзацем её лицо становилось всё более неподвижным, и только брезгливая гримаса искажала его.

«…семье №318784 (округ О’Чум, провинция Ратанкири, Камбоджа) выплачено 1 450 USD в качестве компенсации за передачу двух детей. Подтверждающие документы прилагаются». Сати открыла прикреплённый файл. Там была фотография улыбающейся матери с двумя детьми и квитанция на 1 450 долларов. Подпись, отпечаток пальца.

В неформальной сводке от Красного Креста стояла совсем другая цифра — семьдесят долларов. Семьдесят. Остальное — чуть меньше тысячи четырёхсот — было аккуратно разделено. Часть ушла местным кураторам, часть — вышестоящим чиновникам «Моста», часть — самому Красному Кресту за «прикрытие». А ей, Сати, как региональному директору по компенсациям, полагалось до пятидесяти долларов с каждой такой «выплаты». Полторы тысячи долларов в нищей Камбодже были бы огромными деньгами. Такая семья могла бы жить на них целый год. Она подняла взгляд на толстый конверт, лежавший в ящике стола. В нём была её «премия» за последние три месяца. Почти сто сорок тысяч долларов наличными. Чистыми. Без налогов. Сати смотрела на конверт с отвращением, как на дохлую крысу.

«Боже… они даже не скрывают это как следует, — с горечью подумала Сати. — В бумагах пишут про полторы тысячи, а на руки отдают семьдесят. Для этих людей это огромные деньги, а мы им бросаем жалкие крохи. И никто ничего не говорит. Ни Красный Крест, ни наше начальство. Все притворяются, что спасают детей. А теперь и я должна притворяться вместе с ними».

Она вспомнила свою мать. Как та, наверное, плакала бы от счастья, покажи ей фотографию дочери «в России». Мама бы поверила. Конечно, поверила бы. В одной из папок она нашла серию уже «повторных изъятий». Семьи уже отдали старших ребёнка два года назад, а теперь отдавали и младших — девочек и мальчиков. В отчёте было написано:

«Мать добровольно согласилась на передачу младшей дочери, поскольку старшая дочь из России регулярно присылает фотографии и просит забрать сестру к себе» К отчёту прилагались фотографии: улыбающаяся девушка на фоне красивого дома, якобы в Новосибирске. Сати открыла фото в редакторе. Даже невооружённым глазом было видно, что это грубый монтаж. Фон был наложен, освещение не совпадало. Сати сжала кулаки под столом так, что ногти впились в кожу.

Бангкок, тихий ресторан в районе Thong Lor. Поздний вечер.

Они сидели за своим обычным угловым столиком, скрытым от посторонних глаз. Марк, как всегда в неброской одежде, смотрел на Сати со смесью нежности и ласки, которая появилась в его глазах почти год назад. Сати крутила в пальцах ножку бокала. Она выглядела уставшей и замученной.

— Тебя опять долго не было в Бангкоке, Марк. Меня повысили — тихо сказала она, глядя куда-то в сторону. — Я теперь региональный директор по программе компенсаций и поддержки семей во всей Юго-Восточной Азии.

Сати помолчала, словно эти слова оставляли во рту неприятный привкус.

— Знаешь, я всю свою жизнь хотела стать стеной для тех, кто слабее. Кому хуже, чем было мне. Защищать – как могу, как умею. Все эти мои научные работы, семинары… помощь семьям. Но раньше я брала и делала своими руками, руками своих учениц… А теперь я сама участвую в отборе. Я подписываю километровые списки детей, которые улетают куда-то… Я вижу списки… вижу их лица, имена, фотографии. Я решаю, кого отправить следующим.

Марк молча накрыл её руку своей. Его большой палец мягко погладил её запястье привычным жестом, который они позволяли себе на людях уже почти год.

— Поздравляю, милая, — ответил он. — Ты этого заслужила.

Сати горько усмехнулась и перевернула ладонь, переплетя свои пальцы с его.

— Заслужила… — с горечью повторила она. — Марк, ты меня вообще не слышишь? Ты даже не представляешь, что я теперь вижу каждый день.

Сати сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха.

— Вчера мне принесли отчёты по выплатам. Я должна их подписать, чтобы бухгалтерия провела компенсацию расходов филиалам. А ещё мне принесли два опечатанных конверта. В одном был… настоящий отчёт по выплатам. В официальном пишут, что семьям выплачивают по полторы тысячи долларов. А в настоящем… семьдесят. Семьдесят паршивых баксов, Марк! Красный Крест покрывает эту ложь за свою долю. «Врачи без границ» покрывают. Все в доле. И мне теперь тоже… причитается примерно пятьдесят баксов с каждого ребёнка.

Она замолчала, глядя в стол.

— Во втором конверте были деньги. За мою подпись. Квартальная «премия». Толстый такой конверт лежит у меня в ящике… Я к нему даже притронуться не могу. Меня от него тошнит.

Она замолчала, глядя на их переплетённые пальцы. Голос стал совсем тихим, почти шёпотом:

— Я не смогу это делать. Каждый месяц мне придётся подписывать отчёты, утверждать новые списки… А перед глазами — их лица. Их имена. Я не смогу отправлять их в никуда. Это выше моих сил.

Сати подняла глаза и посмотрела на него почти умоляюще. В этом взгляде была и усталость, и доверие, и та близость, которая рождается только у людей, которые уже почти год делят не только информацию, но и постель.

— Я хочу уйти, из «Моста» Марк. Совсем. Навсегда. Уедем вместе в Европу?

Марк долго молчал. Его большой палец продолжал медленно гладить её руку. Наконец он тихо вздохнул и поднёс её ладонь к своим губам, поцеловав костяшки пальцев.

— Я понимаю тебя, — сказал он очень тихо. — Лучше, чем ты думаешь. Но если ты уйдёшь сейчас… мы потеряем один из самых ценных источников внутри «Моста». Ты сейчас на позиции, с которой можно видеть многое.

Сати закрыла глаза и устало прислонилась лбом к их сплетённым рукам.

— Я знаю… — прошептала она. — Но я всё равно не могу. Я не смогу этим заниматься. Каждый раз, когда я буду подписывать очередной список… мне будет казаться, что я сама отправляю детей в какую-то мясорубку. Я не выдержу, Марк. Я твёрдо решила.

Она подняла взгляд, ожидая понимания. Но вместо привычной нежности в глазах Марка она увидела нечто новое. Тепло не исчезло, но стала другим — он смотрел на неё не просто как на любовницу, а как на человека, с которым вместе несёт тяжёлый груз.

Он медленно убрал руку, откинулся на спинку стула и тихо сказал:

— Ты не можешь? — В его голосе было глубокое сочувствие. — Я понимаю, Сати. Но… мы не можем тебе этого позволить. Ни я, ни те, кто стоит за мной.

Марк помолчал секунду, глядя на их уже разъединённые руки.

— Тебя ведь повысили не просто так, Сати. Церковь очень долго и очень осторожно вела тебя наверх. Почти три года. Мы вложили в тебя силы, ресурсы, влияние. И теперь, когда ты наконец оказалась именно там, где нужна, уходить нельзя. Ни тебе, ни нам.