Насибуллина откинулась на спинку кресла. На её лице впервые за много лет отразилось неподдельное потрясение.

— Но… — она на секунду потеряла привычную невозмутимость интонации, — там же не должно быть золота в таком виде. В космосе. В самородном состоянии. Я читала когда-то…

Борисов слегка улыбнулся уголком рта и развёл руками:

— Не должно. Полностью с вами согласен. По всем нашим теориям такого быть не может. Но оно есть. Чистейшее самородное золото.

Повисла пауза.

— Тогда вопрос практический. Что вы сейчас с ним делаете?

— Пока что его боты буксируют в автоматическом режиме на высокую орбиту, через пару недель прибудет. А что с ним делать дальше – это уже вопрос к вам и правительству.

— Мда… что делать дальше – она взяла калькулятор и начала считать – масса унции 31,1 грамма, цена сейчас… итого, товарищи, вы везете на орбиту камушек стоимостью 35 триллионов долларов.

Москва, Кремль.Кабинет Президента. Поздний вечер.

Эльмира Насибуллина сидела напротив Волкова, держа в руках тонкую красную папку. Впервые за долгое время в её голосе чувствовалась не только железная выдержка, но и едва сдерживаемое волнение.

— Анатолий Дмитриевич, мы завершили учёт Золотого астероида. После всех проверок и аудита мы официально зачислили его на баланс ЦБ как «Орбитальный резерв номер один». Масса — двести сорок шесть тысяч восемьсот десять тонн золота. Плюс отдельными позициями серебро и платиноиды, но их я в покрытие не беру, они пойдут в промышленный оборот. Министр промышленности копытом бьет, как стоялый жеребец, и мне кажется, тихонько ржет в предвкушении.

Волков одобрительно хохотнул, ожидая продолжения.

— Прежде чем я перейду к валюте, — сказала Насибуллина, — я обязана оговорить одну вещь. И оговорить её сейчас, а не через год.

— Говорите.

— Резерв находится на высокой орбите и там и останется. Спускать его мы не будем — это бессмысленно и технически, и экономически.

Она сделала паузу.

— То есть в покрытие валюты мы ставим металл, до которого невозможно дотянуться. Увидеть его можно. Даже потрогать, если очень захотеть и очень дорого заплатить. А вот истребовать — нет.

Волков поставил чашку и нахмурился.

— И что это значит?

— Само по себе — ничего страшного, если бы астероид был у нас единственным активом. Но он не единственный, и вот на этом вся конструкция и держится.

Она развернула первый лист.

— Смотрите, Анатолий Дмитриевич. У нас два резерва, и они устроены принципиально по-разному.

— Слушаю.

— Первый — наземный. Гохран, Москва, хранилища в Минске и Астане. Тридцать одна тысяча шестьсот тонн физического металла в слитках, доступного в любой момент.

Волков медленно кивнул. Он помнил, откуда взялась эта цифра, и она помнила, что он помнит.

— Валюту обеспечивает именно этот резерв. Не астероид. Наземный.

— Хватит его?

— С запасом. — Она пробежала пальцем по колонке. — Тридцать одна тысяча шестьсот тонн — это около миллиарда унций. При нынешней цене — четыре с половиной триллиона долларов. При покрытии в двадцать процентов мы имеем право на эмиссию базы до двадцати двух триллионов.

— Мировые валютные резервы — порядка двенадцати триллионов, из них в долларах около семи. Плюс евро. Плюс запас на то, что объём расчётов будет расти.

Она провела пальцем по колонке.

— По моей оценке — от пятнадцати до двадцати триллионов в перспективе десяти лет. У нас двадцать два.

Пауза.

— То есть нам хватало и без астероида. Впритык, но хватало.

— Впритык, — повторил Волков. — Мне не нравится это слово.

— Мне тоже, Анатолий Дмитриевич. Поэтому я и говорю про астероид.

Насибуллина отложила первый лист.

— Впритык означает, что любой серьёзный кризис ставит нас перед выбором: либо снижать покрытие, либо сокращать эмиссию. И то и другое видно рынку в тот же день. А как только становится видно, что эмитент дёргается, — валюта перестаёт быть якорем и превращается в обычный актив, который держат, пока выгодно.

Она положила ладони на стол.

— Астероид снимает этот выбор навсегда. При нём вопрос «а хватит ли у вас» не имеет ответа, потому что не имеет смысла. Это как спрашивать у океана, хватит ли ему воды.

— То есть он нам не для покрытия. Он нам для того, чтобы никто не задавал вопросов.

— Именно. — Она чуть склонила голову. — И, между прочим, это самая дорогая функция в моей профессии. Дороже любого металла. Теперь неприятное. Астана и Минск. Переговоры завершены. — Насибуллина перевернула лист. — В рублёвую зону просто так они не пойдут, требуют новую валюту. Единственный компромисс, которого удалось достичь, — название. Сошлись на «золотом рубле».

Она чуть поморщилась.

— Эти их комплексы… По покрытию в двадцать процентов согласились почти без возражений. Практически сразу. И вот это, Анатолий Дмитриевич, показательнее всего остального.

— В смысле?

— В том смысле, что покрытие их не интересует вовсе.

Она сняла очки и начала протирать линзы — медленно, как делала всегда, когда хотела, чтобы её слушали внимательно.

— Они считать деньги умеют не хуже меня. Они прекрасно понимают, что при таких резервах хоть двадцать процентов, хоть восемьдесят — разницы никакой. Мы можем объявить любую цифру и любую выдержать. Спорить тут не о чем, и они не спорили.

— А о чём спорили?

— По двадцать пять процентов голосов каждому в Надзорном совете эмитента. И чтобы эмитент сидел не в Москве. Предварительно сошлись на Екатеринбурге.

Волков приподнял бровь.

— Они реально считают, что по четверти голосов — это справедливо?

— Они считают, что золото больше не имеет значения, — сказала Насибуллина. — И они правы.

Она надела очки обратно.

— Деньги нормально работают только тогда, где их немного не хватает. Это единственный закон в моей профессии, который не менялся за три тысячи лет. Раньше не хватало металла — и тот, у кого он был, писал правила. Теперь металла у нас столько, что он перестал быть ограничением.

— И что становится ограничением?

— Подпись, — сказала она. — Решение об эмиссии. Кто и когда разрешает напечатать следующий триллион.

Она посмотрела на Волкова.

— Вот за эту подпись они и торгуются. Золота они себе не просят вовсе. Ни грамма.

— И что, отдадим по четверти?

— Придётся. — Насибуллина пожала плечами. — Иначе валюты не будет: эмитент с тремя учредителями и надзорным советом из трёх юрисдикций — это уже не инструмент одной державы. Это институт. Разница невелика, но её видно, и держаться будут именно за это.

— А голоса?

— Голоса — это неприятно, но терпимо. Три участника, у каждого по четверти у двоих и половина у нас — решения проходят при любых двух согласных. Считайте сами: они могут заблокировать нас только вдвоём, а вдвоём они не договорятся никогда, мы за этим проследим.

Волков откинулся в кресле, сцепив пальцы.

— Мы сможем нормально заместить пару доллар-евро?

— Да, — твёрдо ответила Насибуллина. — При условии, что мы будем жёстко работать с Саудовской Аравией, ОАЭ, Катаром и другими странами Персидского залива по переводу нефтяных контрактов в новый рубль. То же самое касается Индии, Китая, Турции и ключевых стран Африки, и Латинской Америки.

Она посмотрела Президенту прямо в глаза:

— Мы готовы. Осталось только ваше окончательное решение.

Бостон, закрытый клуб «The Athenaeum».

В камине тихо потрескивали дрова. За тяжёлыми шторами царила ночь Новой Англии. В комнате сидели шестеро мужчин. Самый молодой из них был на двадцать лет старше, чем выглядел. Во главе стола, в глубоком кожаном кресле, сидел Алан Гринспен — подтянутый, с острым, почти хищным взглядом. Ему было уже далеко за сотню, но выглядел он на крепкие пятьдесят.

Напротив него расположились действующий председатель Федеральной резервной системы и трое самых влиятельных директоров крупнейших банков страны.