— Алан, — начал нынешний глава ФРС, слегка подавшись вперёд, — мы знаем, что у тебя… особые каналы. Ты общаешься с Насибуллиной. Цветков к тебе прислушивается. Мы просим тебя об одном — не дать им сделать это.
Гринспен молчал, медленно вращая в руках стакан с виски. Один из директоров, седой и тяжеловесный, продолжил лекторским тоном, словно выступал в университетском кампусе:
— Золотой стандарт, это красивая сказочка. Мы же все это проходили в учебниках, он убивает гибкость. В случае кризиса, рецессии, любого шока у них будут связаны руки. Они не смогут накачать экономику ликвидностью. Пускай вспомнят про тридцатые, золотой стандарт превратил нам обычный спад в Великую Депрессию. Если бы это было их внутреннее дело – всё окей, я бы и слова не сказал. Но они же теперь чёртов мировой гегемон. Мои… наши доходы и наши акционеры зависят теперь от их решений, чёрт бы их побрал.
Другой банкир, нервно теребя подбородок, подхватил:
— Русские сейчас на эмоциональном подъёме, и думают, что ухватили Б-га за бороду. Ладно, что они хотят заместить доллар, это их комплексы после падения коммунизма, это всё мы понимаем, но золотой стандарт, это перебор. Мир не готов к такой жёсткости. Торговля рухнет. Кредитные рынки заморозятся. Мы все это почувствуем, пусть и не прямо сразу, но при первом же хипеже…
Глава ФРС кивнул:
— Алан, ты лучше всех нас знаешь, как всё это устроено, чёрт побери, да мы учились по твоим книгам! Золото — это гребаный якорь для варваров! Для цивилизованного мира нужна гибкая валюта. Мы готовы принять статус младшего партнёра, мы готовы подставить плечо этому их новому «золотому рублю». Готовы договариваться. Но умоляем — не надо этого религиозного возврата к золотому стандарту прямо на самом деле. Это шаг назад в прошлый…в позапрошлый век. Я вообще не понимаю этой их страсти к золотому покрытию. Зачем оно?
Все посмотрели на Гринспена. Алан поставил стакан на стол и обвёл взглядом собравшихся. В его глазах было почти академическое понимание.
— Вы правы, джентльмены, — медленно начал он. — С экономической точки зрения жёсткий золотой стандарт — это нонсенс, это хуже преступления, это ошибка. Он лишает систему гибкости. В современном мире, где шоки идут один за другим, связывать себе руки золотом — самоубийство. Мы все это знаем.
Он сделал паузу.
— Поэтому я скажу вам неприятное. Вы полтора часа обсуждаете проблему, которой не существует. Пол, — обратился он к главе ФРС, — сколько, по-вашему, у них золота?
— Много. Почти всё.
— Двести сорок семь тысяч тонн на орбите. Плюс тридцать одна тысяча шестьсот тонн в наземных хранилищах. — Гринспен сказал это ровно, как читают прогноз погоды. — Для сравнения: за всю историю человечество добыло около двухсот десяти тысяч тонн.
Он поднял палец.
— Теперь считайте. При покрытии в двадцать процентов они имеют право эмитировать примерно сто семьдесят триллионов долларов. Им нужно двадцать. Максимум двадцать пять.
— И что из этого следует? – непонимающе посмотрел на него седоватый толстяк из Чикаго.
— И это значит, что никакого золотого стандарта у них нет.
Седой директор подался вперёд.
— Алан, но они же объявили…
— Они объявили цифру, Джордж. Двадцать процентов покрытия. — Гринспен пожал плечами. — Они могли сказать восемьдесят. Могли объявить хоть сто десять, и выдержали бы. При таких резервах покрытие перестаёт быть ограничением и становится просто украшением. Оно ничего никому не связывает.
Он снова взял стакан.
— Вы боитесь, что у них будут связаны руки в кризис. У них не будут связаны руки никогда. Они могут напечатать в восемь раз больше, чем нужно планете, и покрытие останется в норме. Это не золотой стандарт, джентльмены. Это витрина.
— Тогда зачем они это делают?
— Затем же, зачем мы шестьдесят лет держали золото в Форт-Нокс. — Гринспен коротко усмехнулся. — Затем, что людям нужно во что-то верить, а золото за десять тысяч лет оказалось единственным, во что верят все. Не надо считать госпожу Насибуллину дурнее нас с вами.
Он сделал глоток.
— Разница только в том, что у нас в подвале было меньше, чем в отчётности. А у них резерв висит на геостационарной орбите, и его видно в любительский телескоп.
— И вы упускаете главное. Для русских это уже не экономика. Это идеология. Золотой рубль для них — это священная корова, как Американская мечта для нас. Символ возвращения величия, доказательство того, что они больше не зависят от «западных бумажек». После Контакта у них появилось ощущение исторической миссии. Они искренне верят, что возвращают мир к «настоящим деньгам».
Один из директоров хотел что-то сказать, но Гринспен поднял руку, останавливая его.
— Для них золото — это не просто металл. Это кровь империи. Кровь, которую у них когда-то выкачали. Выкачали именно мы, в девяностые. Лично я, если быть точным.
Гринспен откинулся в кресле. Тон голоса опустился на пару градусов.
— Вы должны понимать: мне придётся биться не с экономической логикой, а с национальной идеей, а это гораздо сложнее. Русские сейчас переживают эйфорию победителя. Они наконец-то поставили весь мир на колени, они контролируют большую часть мирового золота, они сильнейшие на планете. Убедить их, что «золото — это архаика», будет почти невозможно. Они ответят мне что «Архаика прекрасно работала десять тысяч лет, пока вы не начали бесконечно печатать свои бумажки».
Он помолчал, глядя в огонь камина. Голос его стал ледяным настолько, что пламя, казалось, действительно слегка дрогнуло и притухло.
— Мы можем торговаться о сроках, о переходном периоде, о каких-то квотах, — спокойно продолжил Гринспен. — Но полностью отказаться от золотого стандарта они не согласятся. Для них это будет равносильно отступлению. А русские сейчас не в том настроении.
Он сделал маленький глоток виски и закончил тихо, почти ласково:
— Поэтому я предлагаю дать им то, чего они так хотят. Пусть набьют шишки. Пусть верят, что дело в золоте. Рано или поздно они сами придут к нам за советом и помощью. Они все всегда приходят, когда становится по-настоящему больно.
* * *
Бангкок, Центральный офис «Моста Надежды». Кабинет Сати Венда. Подразделение клинической психологии.
Кабинет был светлым и спокойным — совсем не таким, каким представляешь себе место, где работают с тяжелейшими травмами. Большое окно выходило на зелёный внутренний двор комплекса. Стены были убраны в мягкие бежевые панели, у которых стояли несколько живых растений в керамических горшках и висела большая абстрактная картина в спокойных, кремовых тонах. Никаких дипломов на виду, никаких медицинских плакатов. Только удобное кресло для пациентов, низкий журнальный столик и большое мягкое кресло Сати напротив.
Сати сидела, слегка наклонившись вперёд, и смотрела на мальчика. Ему было четырнадцать. Худой, сгорбленный, с пустым взглядом, направленным куда-то в пол, он не поднимал глаз уже двадцать минут, лишь иногда издавая тихое, едва слышное мычание — низкий, горловой звук, словно пытался что-то сказать, но голосовые связки отказывались ему подчиняться.
— …ты не обязан говорить сейчас, — мягко произнесла Сати по-английски с лёгким акцентом. — Просто посиди. Я здесь. Я никуда не уйду. Если хочешь — можешь взять вот это.
Она протянула ему мягкий антистресс-мячик. Мальчик не пошевелился. Только пальцы его левой руки чуть дрогнули.
— Я знаю, как это бывает, — продолжила она ещё тише. — Когда внутри всё кричит, а наружу ничего не выходит. Когда кажется, что, если заговоришь — всё снова случится. Я тоже так когда-то…
Дверь кабинета резко открылась без стука. Вошёл высокий мужчина в тёмно-синем костюме — следователь ФБР, сопровождавший мальчишку. Лицо его было усталым, глаза красными от недосыпа. Он сразу начал говорить, не глядя на пациента:
— Мисс Венда, мы уже месяц пытаемся разговорить его. Применяли всё… что позволяет протокол, уж извините меня за прямоту.