Получилась бы очень брутальная сцена убийства, за которую нам бы прилетел рейтинг «Х» от цензоров. Впрочем, сами цензоры себя так не называют, им больше нравится величать свою контору «Американской ассоциацией кинокомпаний».
«Робокопу» изначально тоже дали такой рейтинг, фильм пришлось резать, насколько я знаю. Точнее, фильм придется резать, учитывая, что выйдет он только через семь лет. Нам такое не грозит — потому что наше кино в широкий прокат точно не пойдет Хронометраж не позволит, все-таки мы делаем короткий метр. Плюс пленка малого формата.
Я заметил на столе баночки с черным порохом. Тут же лежали батарейки, детонаторы, рядом стоял стакан с мотком нихромовой проволоки.
Подозреваю, взрывпакеты я мог бы и сам изготовить, это в своей сути петарды, детонирующие от электрического заряда. Ничего сложного — наверное, в прошло-будущей жизни я этим уже занимался. Все компоненты легко купить в самых обычных магазинах. Собрал бы дома, сэкономил деньги. Но я не знал наверняка, делал ли это прежде, а рисковать не хотел. Все-таки со взрывчаткой шутки плохи: от этих бомб актеры, конечно, не погибали, но нередко получали шрамы, ожоги и сильные ушибы. Кое-кто едва не лишился зрения на, кажется, «Звездном десанте». Если насыпать пороха больше нужного, можно покалечить себя, лишиться пальцев или поджечь одежду. Все-таки лучше довериться специалисту.
Но и это было не главное…
Я не застал таких практических эффектов в своей прошлой карьере. Когда я пришел в кино, кровь лили куда более безопасными способами. Как правило, ее вышибали сжатым воздухом, а если и вешали под одежду взрывчатку, то очень уж маломощную. Такие попадания выглядели правдоподобно, но совсем не зрелищно. А потом кровь и вовсе стали рисовать на компьютере.
А в старых голливудских фильмах актеры рисковали здоровьем ради красивых и жестоких сцен с расправами. Вот в «Крестном отце», например, на Джеймса Каана, если я не ошибаюсь, навесили около пятидесяти таких бомб, просто изрешетили бедолагу. Наверное, после съемок он долго не мог прийти в себя. Вот это я понимаю — жертва ради искусства.
Когда в кино кровища хлестала ведрами, меня всегда это впечатляло. Особенно в этом преуспел Пол Верховен с его эстетикой гиперболизированного насилия. И я помню… точнее, припоминаю, что немного завидовал всем тем актерам, которых буквально подрывали ради зрелищных эпизодов, вошедших в золотой фонд истории кино. И сейчас во мне проснулся какой-то азарт, сравнимый с мазохизмом, — попробовать на собственной шкуре голливудские практические спецэффекты из всех тех боевиков, что я так горячо любил.
Да, практические эффекты из моего времени — безопаснее, а в изготовлении не сильно сложнее. Я, пожалуй, смог бы смастерить пневматические воздушки, но какой смысл приближать технологии будущего, если те, что остались в прошлом, были просто-напросто круче? Зачем тащить ненавистное мне будущее в золотую эпоху прошлого, куда я попал не иначе как чудом?
Именно поэтому я решил играть по правилам нынешнего времени.
— Подходи, мой мальчик… — проворчал старик, и я двинулся к нему. — Закончил вот… А твои сквибы уже готовы.
Он показал рукой на пакет. Я заглянул внутрь, увидел около десяти картонных коробочек. Взял одну такую, раскрыл ее: на глаза попалась черная капсула из мягкого пластика, от которой шел провод, замотанный в пучок.
— Я положил больше десяти… Там их четырнадцать… За те же деньги…
— Почему? — недоуменно спросил я и посмотрел ему в лицо, покрытое старческими пятнами.
— Захотелось так… Бери…
Я положил на стол оставшуюся сумму и поднял пакет.
— По тебе видно, что ты не новичок, но я тебе все равно скажу… — медленно говорил старик, а я терпеливо его ждал. — Каждому снаряду нужна батарейка на девять вольт. Один провод на цепь, второй — на пульт. Пульт управления всего один, как ты и просил… Пульт настроен так, что все бомбы взорвутся… почти одновременно. И не забудь о защите кожи.
— Спасибо, мистер Шнайдер.
— Береги себя… не поранься. Поверь, это неприятно, — он поднял руки, его кистям не хватало нескольких пальцев. — Привыкнуть можно, но лучше не надо…
Выйдя из мастерской, я услышал непонятный грохот, заставивший меня обернуться. Половину не самой широкой дороги занимал мусоровоз. Два коммунальщика в зеленых комбинезонах в четыре руки подняли огромный черный мешок, вместе они пытались запихать его в накопитель на кузове грузовике. Мешок гремел содержимым. Никогда прежде не видел таких огромных мусорных пакетов. При желании в него можно было бы затолкать целый автомобиль.
Целый автомобиль…
И тут до меня дошло. Я подошел к ним и помог, подтолкнув мешок. Тот завалился в контейнер-накопитель. Они охлопали ладони, сбив грязь.
— Спасибо, приятель. Немного не рассчитал силы я… — сказал один из них.
— Подскажите, парни, где можно такой мешок купить? Вы часом не продаете?
— А… Сходи на Канал-стрит, наша контора там закупается.
— А где это?
— Да это буквально соседняя улица. Там где-то, — он указал пальцем прямо в дом за собой, имея в виду то, что находится за ним.
Я поблагодарил их, отошел в сторону и изучил карту. Шел я недолго, минут десять, причем по каким-то вонючим задворкам, и в итоге вышел на улицу еще более оживленную, чем даже Сорок вторая ночью.
Меня поразило обилие людей: на широком тротуаре теснились тысячи пешеходов. Четырехполосная дорога вся была забита автомобилями, причем не желтыми, как в районе Таймс-сквер, а самыми разнообразными, всех форм, цветов и марок. Отовсюду кричала красками реклама, она занимала все стены и стенды на крышах не слишком высоких зданий. Причем я видел вывески не только на английском языке, но также на испанском, китайском и итальянском, даже заметил парочку на русском. Свободные от рекламы площади оказались изгажены граффити. Люди кругом кричали, все говорили на повышенных тонах, гудели машины, галдели на ломанном английском уличные торговцы.
От обилия деталей у меня вскоре разболелась голова и запестрело в глазах. Я быстро потерял внимательность и просто побрел вперед, расталкивая прохожих. Смотрел на стену справа от меня, высматривая какой-нибудь хозяйственный магазин. Я прошел мимо нескольких уличных кафешек, лавок с дешевой одеждой, ко мне то и дело подходили невнятные личности и предлагали купить у них что-нибудь с рук. «Не краденное», «ты только посмотри», «сегодня твой день, чувак», говорили они, а я невозмутимо шел дальше, делая вид, что не замечаю их.
Пакет со взрывчаткой я спрятал под куртку и плотно прижал к себе одной рукой, а второй сжимал бумажник. Иногда в бешеный грохот улицы врывалась звуки саксофонов, гитар и губных гармоник: играли уличные музыканты. Несколько раз ко мне прорвались смуглые дети-попрошайки с протянутыми руками.
— Эй, мистер! Мистер! — кричал мне кто-то прямо в ухо. Я посмотрел на него и увидел перед собой очередного мормона. — Мистер, вы верите в Бога?
— Да, сразу в трех.
— О, так вы из наших! — он улыбнулся, напомнив мне Криса. — Простите! Храни вас Отец Небесный.
— И тебя, дружище.
Не знаю, сколько я шел по этой улице. Она казалась мне бесконечной. Вывески и архитектура менялись, из линии горизонта вырастали все новые и новые дома, но дорога упрямо шла по идеальной прямой и не думала кончаться.
И вот, когда я уже был готов сдаться, мне попался нужный хозяйственный магазин. Я толкнул дверь и оказался в помещении, заставленным стеллажами под самый потолок. По пути к прилавку я несколько раз запнулся о какие-то ведра и ящики, чуть не опрокинув пластиковое кашпо с гигантскими гвоздями.
Через пять минут я вернулся на улицу с двумя мусорными пакетами на 55 галлонов каждый, бумажным скотчем и большой пачкой батареек.
Я надавил на педаль акселератора, повернул руль, и наша полицейская «Импала» встала в ряд перед плетущимся фургоном.
— Не могу поверить, что мы правда это сделали, — ворчал Кристофер.