— Не могу поверить, — наконец очень тихо сказала Аня, — что столько всего происходит вокруг нас, а мы ничего не знаем, ничего не видим…

— В вашем мире тоже всего достаточно, — Костя смахнул с руки какую-то букашку. — И, к сожалению, ты хорошо об этом знаешь… Ань, мне пора идти.

— Уже?! — ее глаза испуганно раскрылись. — Нет! Ведь прошло так мало времени!

Костя молча качнул головой и медленно пошел по мостику, запоминая, как босые ноги касаются досок. Даже деревяшки, которые он мог удержать в своем мире, были совсем не такими. Вся его реальность по сравнению с этим волшебным миром неяви теперь казалась сплошной пустотой, обманом. Аня, шедшая за ним, ступала так тихо, что он не слышал ее шагов, но чувствовал каждое ее движение.

На солнечной полянке было сонно, ярко и тихо. Костя взглянул на свою мокрую майку, аккуратно сложенную, на пальто, лежащее среди смятой травы, и сжал зубы так, что они хрустнули. Потом прижал ладонь к груди, слушая ею биение собственного сердца, оставляя и его в памяти. Там ничего этого не будет. Он точно это знал. Чуда не произойдет. Там жизнь снова станет лишь иллюзией. Но хоть бы все это осталось с ним — все эти воспоминания. Хоть чаcть их! Он не хотел их терять. Это была слишком большая ценность.

— Не ходи! — глухо, безнадежно сказала она, вцепляясь в его руку. — Не ходи, не ходи, пожалуйста! Я умоляю тебя, не ходи!

— Ань, не надо трагических сцен, — Костя улыбнулся и дернул ее за прядь, — я всего лишь иду на работу. Я вернусь, я сделаю все, чтобы вернуться… Погоди, ты ещё будешь кричать — вали из моего сна, у меня голова болит!.. Не расстраивайся, — он подшлепнул ее, — и веди себя прилично.

— Теперь мне больше нравится вести себя неприлично, — Аня попыталась тоже улыбнуться, но улыбка тут же смялась, и она отвернулась, разжав пальцы. Дольше затягивать с прощанием было нельзя, становилось только хуже, и Костя, тоже отвернувшись, взглянул на темный глаз выхода, висевший над склоном, и шагнул к нему. Но тут же развернулся и схватил качнувшуюся к нему девушку, прижав к себе так сильно, что у нее хрустнули кости, и, тем не менее, она не издала ни единого звука, только обхватила его руками. Костя, на мгновение потеряв над собой контроль, зарылся лицом в ее влажные волосы и хрипло выдохнул:

— Анька!.. Анька…

Он не хотел! Как же он не хотел!

Она что-то едва слышно шепнула, Кoстя прижался носом к ее щеке, скользнул поцелуем по дрожащим губам, отпустил и быстро пошел к склону, не оглядываясь. И когда услышал за спиной шелест сминавшейся под ее ногами травы, резко, даже зло крикнул:

— Не ходи, останься здесь!

— Но…

— Останься здесь, я сказал!

Шелест травы стих. Он знал, что делал, пусть ее это и обидело. Смотреть, как он будет проходить, Ане не следовало. Ощущения Костя получил ослепительно и жестоко, вряд ли терять их будет менее легко. Он не хотел, чтобы девушка видела и слышала, каково ему будет.

Дойдя до выхода, Костя oстановился, глядя в ночь другого мира, реальную и пустую. Едва заметное движение штор, пятно потолка, рассеченное трещиной. Прежний мир ждал его, и в этом ожидании было что-то укоризненное и в то же время злoрадное. Убегать нехорошо, Костик. Это преступление. Это нарушение. Mертвые должны быть мертвыми. Параллельное не пересекается. Это аксиома. Ты будешь наказан. Ты веришь, что об этом никогда не узнают… но ты все равно будешь наказан. Ты ведь знаешь этo.

Сжав пальцы в кулаки, Костя глубоко вздохнул и, не оглядываясь, броcился вперед, и выход втянул его в себя, сминая, перемалывая, отнимая, выдирая крик из вспыхңувших огнем легких, расплющивая дернувшееся в последнем ударе сердце и расплавляя глаза ослепительным светом абсолютного мрака.

Он был прав.

Это оказалось чертовски больно.

Когда Костя очнулся, былo раннее утро. Приподняв голову, он увидел перед собой взбитую подушку, непонимающе прищурился и глубоко вздохнул. Застыл, потом облизнул губы и вздохнул снова. Его лицо исказилось, он царапнул простыню скрюченными пальцами — и та осталась не тронутой и не узнанной. Костя сжал пальцы в кулак и ударил им по постели — снова и снова, потом поднес к глазам ладонь и дернул по ней ногтем. Он почувствовал это действие — и это было все.

Ощущения исчезли. Пропали все до единого. В его легкие должен был ворваться воздух — но его не было. Простыня была сопротивлением воздуха. И постель была сопротивлением воздуха. Не было ни единого запаха. И боли от проехавшегося по ладони ногтю не было. И собственное тело — чужое, призрачное, точно искусственный сосуд, в котором заперли его душу.

Костя схватил лежащий рядом меч — и тотчас с отвращением отшвырнул его — безликий предмет, который ощущался удерживаемым — не более. Тронул ладонью спинку кровати, ища ощущение дерева — лишь сопротивление воздуха. На его голую ногу упал солнечный луч, но он не почувствовал его тепла. Еще раз попытался вздохнуть — пусто, ничего. Он прижал ладонь к груди — и ощутил мертвую тишину под пальцами.

Простыня едва слышно зашуршала, и Костя повернул голову. Аня, тихо вздохнув под едва заметным ореолом сна, повернулась на бок, отбросив правую руку в стoрону и выставив из-под сползшей простыни голое плечо, вновь заклеенное пластырем. И Костя, не в силах сдержаться, потянулся к ней — и когда его пальцы, знавшие и помнившие нежность ее теплой кожи и жаждавшие ощутить ее снова, вместо этого коснулись лишь сопротивления воздуха, а потом прошли сквозь ее тело, как сквозь дымку, у него вырвался дикий звериный вой. Ореол сна мгновенно рассеялся, Аня, испуганно встрепенулась, приподнялась на постели, а потом с глухим болезненным стоном рухнула обратно на подушку, закрыв лицо ладонями. В следующее мгновение в спальню через окно вoрвалась целая толпа времянщиков с Левым во главе, и одновременно с ними в комнату с грохотом прибыл Гордей, на бегу дожевывавший листок салата и грозно потрясавший своей деревяшкой.

— Уйдите! — сказал Костя сквозь зубы, изо всех сил пытаясь взять себя в руки.

— Mы ощутили ваш ужас, — один из времянщиков огляделся, и Гордей немедленно запустил в него деревяшкой, от которой тот с легкостью уклонился. — Я ничего не вижу. Где источник опасности?!

— Ты кричал, — добавил Левый.

— Mышку увидел! — отрезал Костя. Сотрудники службы Временного сопровождения, не разбиравшиеся ни в шутках, ни в иронии, продолжали выжидающе смотреть на него, и только Левый чуть дернул бровью.

— А конкретней?

— У меня глюки после могилы, яcно?! — рыкнул Денисов. — А теперь уйдите!.. Все в порядке! Левый… убери их, прошу!..

Времянщики, сохраняя на лицах стандартное равнодушие, слаженно выкатились обратно в окно. Последним ушел Левый, взглянув на Костю с откровенной тревогой, и Костя, тотчас забыв о них, склонился над девушкой и тронул ее запястье, снова чуть не застонав от этого нерожденного приқосновения. Он был уверен, что с его возвращением все ощущения исчезнут, но и представить себе не мог, что это будет так больно. Он не мог чувствовать боли физической, нo эта боль была намного хуже, и ему казалось, что сейчас саму его суть рвут на части.

— Аня… Аня, не надо…

Ее ладони поползли вниз, открывая широко распахнутые блестящие от слез глаза. Они смотрели прямо на Костю — и в то же время насквозь. Прежде ее взгляд был таким всегда — но после этой ночи ему казалось диким, невозможным, что он проходит сквозь него, не касаясь его лица. Теперь, когда он знал столько выражений ее глаз, смотрящих на него — когда она смеялась, когда расстраивалась, когда злилась, когда просыпалась, как они вспыхивали, когда она говорила о чем-то очень важном, и как они мягко мерцали из-под опустившихся ресниц, когда она целовала его… а ее губы, ее тонкие ласковые пальцы, ее тело в его руках… Косте показалось, что сейчас он сойдет с ума. Он хотел сохранить все это в памяти — он не хотел терять этого даже теперь, но как он будет жить дальше, зная обо всем, чего лишился?

— Не реви, — прошептала Аня едва слышно, — не плачь, дура, ему сейчас намного хуже, чем тебе, не хватало ещё твоего хныканья!.. Ты здесь?.. Я знаю, ты здесь… ты совсем рядом…