И счастливая Руэри убежала с радостным смехом.

Этот роман в стихах стал её утешением, её энциклопедией цинизма. Он позволил пережить первую девичью влюблённость, разрыв отношений родителей и много-много чего. Вот и сейчас циничные строчки: «Любви прекрасной есть пердел, простите, то бишь есть предел» и «Он горько плакал, поливая кусок говядины слезами…» возвращали боевой дух и саркастичный подход к жизни.

Дочитав, Руэри встала, тряхнула головой, и волосы, не убранные в причёску, весело растрепались по плечам и спине, закрыли глаза.

– Танцы, говорите? – принцесса выплюнула вездесущие волосы и хмыкнула. – В честь приезда гостя?

Ну что ж. Пора взять реванш.

Она вошла в гардеробную комнату и взглядом повелительницы оглядела своё разноцветное войско. Вот любимое вишнёвое платье, бархатное, тяжёлое. Вот шёлковое зелёное, а вот – серо-голубое, парчовое, так эффектно подчёркивающее её глаза…

Но сегодня она выберет совсем-совсем иное.

– Поздравляю, Риан, – прошептала девушка с издёвкой, – однажды ты одержал вверх. Но больше такого не повторится, клянусь. Потому что ты – всего лишь сын северного дикаря. Даже если ты – стихия, и даже если – знаменитый мореход, сиречь пират. Никто не может победить моего отца. А я – его дочь.

Она скинула ночную сорочку и пошла в душ.

***

«… надеемся уже весной. Принцесса Тайгана достигла возраста брака, ваш сын так же уже не безусый юнец. А тогда, любезнейший брат мой, что мешает нам соединить то, что должно соединиться, дабы наслаждаться плодами этого столь горячо желаемого нами союза?»

Ульвар свернул записку и откинулся на спинку кресла. Задумчиво посмотрел на грубую мужскую перчатку, лежавшую на его столе. Побарабанил пальцами. Понаблюдал, как льнёт к стеклу дождь, словно пытаясь пробраться в кабинет и хоть немного согреться. А потом, рывком выпрямившись, начертал собственной рукой на узкой полосе бумаги: «Не вижу причин откладывать свадьбу до весны. Что может возрадовать душу народа в унылые дни декабря как не роскошная свадьба детей монархов? Надеюсь видеть усладу глаз моей старости раньше, чем снег». Подписался, подошёл к окну, открыл клетку с дежурной вороной, обмотал вокруг её ноги послание и запечатал его специальной «птичьей» печатью. Она двумя кружками сжимала воск, делая его объёмной монеткой.

Ульвар открыл окно и выпустил птицу.

Да. Всё же нужно вводить единую почтовую систему, со специальными почтовыми дворами и сменными лошадьми. На них меньше будут влиять погодные условия.

В дверь постучали.

– Войди, – отозвался Ульвар не оборачиваясь.

– Папа? Ты хотел меня видеть?

– Верно. Мне кажется, ты потерял одну вещь…

Король обернулся. Себастиан, весь какой-то потускневший и печальный, стоял в дверях, не проходя вглубь кабинета. Ульвар вернулся к столу, взял перчатку и протянул сыну. Принц покраснел, отвёл глаза.

– Спасибо.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– Я вчера напился, – честно признался Себастиан. – Я был очень пьян. Прости.

– А был повод?

– Нет.

«Лжёт», – понял Ульвар. Прищурился.

– И кто же разделил с тобой стол и вино?

– Я был один, – принц покраснел сильнее.

Король удивился. Ещё одна ложь? Как интересно.

– А цветы зачем тебе понадобились?

– Не знаю. Я был пьян.

Ульвар сел на край стола и задумчиво посмотрел на наследника. Сейчас у Себастиана пламенели даже уши, а на малиновых щеках выступили белые пятна. Сын стоял, сверля взглядом пол, и на щеках его ходили желваки. Ясно: он решился лгать до конца.

– Жаль, – признался король, – они мне нравились.

Зелёные глаза виновато поднялись.

– Прости. Я больше никогда не буду напиваться.

– Хорошо, договорились. Почему ты не одет на праздник?

– Я не пойду.

И снова эти опущенные глаза. Ульвар вздохнул.

– Ладно. Ступай.

– Пап? – Себастиан заглянул в лицо отцу. – Ты сердишься на меня?

– За цветы? За пьянку? Нет. Цветы рано или поздно всё равно бы завяли. Ну а пьянка… дело молодое. Я рад, что ты всё осознал.

– Спасибо, – шепнул принц и вышел.

– А вот за ложь – да, сержусь, – прошептал Ульвар задумчиво.

Он набросил на шею золотую цепь – знак королевского достоинства – и вышел. Почта подождёт. Гильдии тоже. Даже расширение тысячи королевских лучников до десятка тысяч – подождёт. Сейчас важнее найти ответы на два вопроса:

Почему лжёт Себастиан?

Кто такой Риан? Что нужно Западному ветру, что это за человек и зачем ему Руэри?

Король вышел в Голубой зал, пропуская мимо ушей привычные возгласы герольдов. Ульвар не любил все эти праздники, но сейчас дорогие гости требовали внимания монарха. Очень настойчиво требовали.

Зал был полон радостными разряженными придворными. Музыка лилась со всех сторон. От огня тысяч свечей вечер казался светлее дня. Ульвар направился к королеве и вдруг почувствовал какую-то жадную, внимательную тишину, охватившую людей. Нет, музыканты продолжали отрабатывать хлеб, а платья – шуршать, вот только разговоры резко притихли. Ульвар обернулся и увидел улыбающуюся дочь.

«Вот же…» – он не додумал.

Руэри шла, гордо подняв личико, а толпа придворных сплетников едва ли не облизываясь рассматривала платье принцессы. Чёрный плюшевый лиф. Из той же ткани – узкие, длинные, до середины пальцев, рукава. Короткие широкие верхние – из белого меха, с разрезом до локтя. И ярко-рыжая, кричаще-апельсиновая юбка.

Не нужно было владеть знанием символики цветов, чтобы не догадаться: дочь Ульвара явилась на бал в костюме лисицы. И не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, как вспыхнуло радостью лицо княжича Элиссара.

«Ну и Руэри! Дерзкая девчонка!» – восхитился Уль.

Руэри, ловя на себе жадные взгляды эпатированных придворных, прошла через половину танцевальной залы, затем развернулась и прямо направилась к застывшему от потрясения Элиссару. Улыбнулась. Чуть присела и посмотрела на княжича смеющимися глазами:

– Вы меня пригласите, ваша светлость?

– Разрешите пригласить вас на танец, Ваше высочество, – послушно повторил тот и улыбнулся.

Её пальчики коснулись его пальцев, заиграла павана, и пары двинулись под музыку, обходя «танцевальным шагом» зал. Руэри очень хотелось оглянуться и посмотреть на выражение лица Риана, но девушка понимала: Лис непременно увидит этот взгляд.

– Вы себя компрометируете, – заметил княжич.

– Я знаю. Но не так уж сильно. Конечно, во дворце ваше прозвище уже все знают: такие вещи распространяются быстро. Но одно дело знать и догадываться, а другое – утверждать. Если бы и вы были в костюме лиса, то да, наша пара выглядела бы очень… провокационно. Но сейчас… Помилуйте, что за грязные домыслы?

– И всё равно станут шептаться…

Руэри повернулась к нему и усмехнулась:

– На-пле-вать. Даже явись я на бал, закутанной с головы до ног в голубую накидку милосердных дев, это не отмыло бы всю грязь с моей репутации. Вы же знаете, что обо мне говорят? Не лучшая слава для королевы…

«Но, если что, у меня есть путь бабки: стану второй Чёрной ведьмой, и пусть хоть обшепчутся…» – чуть было не прибавила она, но вовремя спохватилась: Лису об этом знать не надо. Руэри для него белая, пушистая, беззубая и вообще хочет сбежать от папочки, а не становиться королевой Гленна.

И девушка почувствовала досаду. Во всём мире есть лишь один человек, с которым не надо притворяться. Иногда это так утомляло!

– Вы очень смелы…

«А ещё умна. Но об этом тебе лучше тоже не знать».

– Я просто очень устала, Лис. От всех этих дворцовых сплетников и сплетниц, от властного отца, не дающего возможности свободно вдохнуть. Вот это платье ему вряд ли понравится, а, значит, меня ждут наказания, но… плевать. Тебе оно нравится?

– Да. А какое вас может ждать наказание?

– Разговор с отцом, лишение прогулок…

Девушка покосилась на явно не впечатлившегося грядущими неприятностями княжича. «Как-то слабенько, видимо», – Руэри задумалась. Уль никогда не наказывал дочь, а потому принцессе было сложно сочинить ужасную-преужасную кару. Отцу стоило приподнять бровь, пустить в голос январскую метель, и Ру сразу раскаивалась и исправлялась.