Забывшись тревожным сном на рассвете, она проснулась совершенно измученной уже через несколько часов. Кусок не лез в горло, она всё бегала на крыльцо да выглядывала, не вернулись ли мужчины. Ее не радовали ни приготовления к празднику, ни весёлая трескотня Лютобора, ни подарок княгини Звениславы, который передала чернавка.

А когда день уже перешёл за середину, на подворье все же въехали те, кого она так ждала, живые и здоровые: так ей показалось издалека. Мстислава думала, Вечеслав отыщет её сразу же и всё расскажет, но это не случилось, и она опечалилась так сильно, что в другой день посмеялась бы над собственной глупостью и плаксивостью.

Но только не нынче. Она ведь ждала, а он не пришёл, и в голову уже полезли дурные мысли: что обряд не задался, что ведун отказал, что было слишком больно, что Вечеслав осерчал, пожалел, что послушался её, что больше она ему не люба...

Мстислава себя не узнавала, но поделать ничего не могла.

Тем временем, никого не спросясь, наступил вечер, и пора было собираться на празднество. Не пойти она не могла и со вздохом поднялась с лавки.

И тогда раздался стук в дверь. Она и моргнуть не успела, когда в горницу ввалилась целая толпа!

Первой белой лебёдушкой вплыла Рогнеда Некрасовна, ведя за руку маленькую дочь. Следом вошли её давние подруги, за ними — наместник Стемид с пасынком Жданом, довольный Лютобор с улыбкой до ушей, княжич Крутояр, пытавшийся казаться серьёзным, незнакомый мужчина, которого называли ладожским сотником Гораздом, и — самым последним — ступил Вечеслав.

Мстислава едва не осела обессиленно на лавку: Рогнеда Некрасовна успела подхватить. Не кстати припомнила, что глаза у неё покрасневшие и зарёванные, кончик носа припухший, губы искусанные...

Встретилась взглядом с Вечеславом и поняла, что тот заметил.

Он всегда замечал.

Рогнеда Некрасовна кивнула чернавкам, и те внесли в горницу каравай и рушник, которые передали ей.

Затем вперёд ступил принарядившийся княжич Крутояр. Он поклонился наместнику Стемиду и жене, которые, как обещались, стали наречёнными родителями Мстиславы, и заговорил нарочно напевно.

— Едем мы издалёка, слыхали, есть в вашем тереме товар дорогой, невиданной красы. У вас куница-девица, пригожая и разумная, а у нас купец честной, руки золотые, сердце горячее. Хотим свести товар с купцом!

Посмеиваясь, наместник Стемид сдержанно кивнул, отвечая.

— Куница у нас в клети припрятана, девица под платком сидит, товар добрый, не червивый. Купец ли надёжен? Не солоно ли девице будет, коли за него пойдёт?

Крутояр шагнул назад и хлопнул Вечеслава по плечу:

— Купец надёжен, — сказал он. — Молодец добрый, десятник ладожский! Крепок как дуб! Верен как пёс! До огня и костра станет Мстиславу Ратмировну на руках носить, всячески беречь и никак не обижать!

Мстислава, сидевшая неподалёку, смущённо повела пплечамилечи. Лицо её горело.

Рогнеда Некрасовна, чтобы соблюсти обычай, строго ответила.

— Куница у нас и впрямь пригожая, да и товар недешёвый. Сколь же заплатит ваш купец? Какое вено даст?

Крутояр, не моргнув, принялся загибать пальцы.

— Коня боевого да кольчугу ладожской работы, мехами собольими одарит. А сверх того — верность вечную, что никакими златом и серебром не выкупишь.

— Верность — верностью, — усмехнулся воевода Стемид. — А жить-то девице чем?

— Будет и хлеб, и каша, и печь тёплая, и изба крепкая! — подхватил княжич. — Куда он её приведёт, там кунице быть в почёте.

По горнице пронёсся смех. Мстислава покраснела так, как не краснела никогда прежде.

Тогда Рогнеда Некрасовна, сперва притворившись, что долго думает, всё же кивнула.

— Добро. Товар ваш ладный, купец красивый. Будет из них пара.

И повернулась к Мстиславе.

— Сама что скажешь? Согласна пойти за такого молодца?

На миг воцарилась тишина. Мстислава прижала вспотевшие ладони к понёве и, чувствуя, как сердце стучит в горле, произнесла.

— Пойду за него.

Вечеслав склонил голову и впервые за весь вечер выдохнул и улыбнулся так ярко, что на миг показался совсем юным.

Крутояр же, довольный как кот, воскликнул.

— Вот и сговорились! Сватовство удалось!

— Пусть будет сговор крепкий, как этот хлеб, пусть жизнь их будет сладка, как этот мёд, — сказала Рогнеда Некрасовна, преломила каравай и подала куски обоим.

Наместник Стемид поставил чашу с мёдом посреди стола и велел.

— Положите поверх руки, чтоб и боги, и люди были свидетелями.

Вечеслав не мешкал — положил ладонь первым. Мстислава медлила всего миг и решительно протянула руку и накрыла его пальцы. Сверху легла ладонь Крутояра — дружки, а затем и наместника Стемида.

— Слово сказано, руки сложены.

Люди зашумели, поздравляя молодых, и жених не сводил сияющего взгляда с невесты.

О том, что ладожский десятник собирался к ведуну в глухой глуши, Крутояр услыхал уже в Новом граде. Три седмице на Ладоге Вячко молчал, набрав в рот воды, и рассказал, лишь свидевшись с Мстиславой.

— Зачем тебе? — малость ошалело спросил княжич вечером накануне.

Вечеслав коротко глянул на него через плечо и вытащил из-под рубахи оберег Перуна, который носил на шнурке на груди, а не крепил к поясу.

— Мстислава говорит, отец не успел принять меня в род, как должно. Что я застрял неприкаянным на Калиновом мосту, потому громовержец-Перун отворачивался от меня в битвах.

Это было самое длинное, что когда-либо княжич слышал от Вечеслава про его отца. Потому он кивнул и не стал больше ничего спрашивать и, уговорившись с десятником, пошёл уже к своему отцу.

Князя он отыскал в горнице с наместником Стемидом и сотником Гораздом. Только-только терем покинули очередные незваные гости: узнав, что в Новый град прибыл Ярослав Мстиславич, бояре стали наведываться к нему по нескольку мужей за раз.

Крутояр наблюдал за ними с тупым равнодушием. Не стеснялись даже те, что были упомянуты в грамотке отца Мстиславы, найденной у сотника Станимира. Тот жаждал получить серебра за молчание и потому её сберёг. В грамотке не было лишь одного имени: Звекши Твердиславича. Он был слишком хитёр и не доверял никому, даже ближайшим своим людям. В одном прогадал: и представить не мог, что сотник проиграет поединок какому-то лапотнику из Ладоги. Да не только проиграет, но и останется в живых.

Язык Станимира развязался так, что никому было не под силу завязать, и сотник выболтал всё, что знал, не разбирая, важное али нет. Он надеялся выторговать себе не свободу, но милостивую казнь, только вот напрасно рассказал о том, что сотворил с Мстиславой. Таким в ладожском княжестве выпускали кишки и заставляли шагать вперёд.

Нехотя, сильно нехотя князь дозволил сыну отправиться с десятником в глухое поселение. Приближался Карачун, а Ярослав Мстиславич загадал уладить все дела до зимнего солнцеворота. Обрадованный, Крутояр не стал спорить, когда отец велел взять с собой отряд из дюжины кметей. Добро, дядьку Горазда с ними не отправил.

Терем покинули с утра и до полудня ехали верхом молча. Лекарь Стожар, как успел узнать княжич, словоохотливостью не отличался, а всегда спокойный Вечеслав злился из-за молодых бояричей, посмевших спросить на подворье Мстиславу.

— Погоди, княжич. Прикипишь к кому-нибудь сердцем — я на тебя погляжу и тоже посмеюсь, — огрызнулся Вячко, когда Крутояр сунулся к нему с вразумлениями.

— Я женюсь с прибытком для Ладоги, — уверенно отозвался тот.

— Ну-ну, — мрачно хмыкнул десятник, и больше они не говорили почти до самого вечера, когда закатилось за горизонт холодное зимнее солнце, и лес вокруг начал медленно погружаться в сизые сумерки. Снег хрустел под копытами лошадей, пар от их спин клубился в воздухе.

— Лекарь! — не выдержав, позвал княжич. — Ты дорогу-то знаешь?

Господин Стожар даже не обернулся, но Крутояр не осерчал. Может, и впрямь глупость сморозил. Да и умелых лекарей в войске ценили. Кому-то он может спасти жизнь. Впрочем, не раз и не два замечал княжич косые взгляды Вячко, которые тот бросал на мужчину. Он прежде и не мыслил, что спокойный, молчаливый десятник может ревновать полюбившуюся девку с такой силой и страстью.