Здесь Крутояр оборвал себя, приказав не думать. Отец отправился в Великую степь, он узнает не скоро. А вот матушка...

Княжич замер, словно его гром поразил, а затем повернулся к Вячко, который по-прежнему сидел на скамье.

— Отец ушел в Степь, — пробормотал он сквозь зубы, чтобы никто не подслушал. — Коли в княжестве предатели да заговорщики... коли они в тереме да дружине... ты должен оставить меня и вернуться на Ладогу. Ты должен предупредить...

— Нет, — отрубил Вячко. — Я тебя одного не оставлю. Отсюда мы уйдем вместе или не уйдем никак.

— Но заговор! — вскинулся было Крутояр, и тяжелая ладонь кметя опустилась ему на плечо, заставив замереть.

— Я тебе все сказал. Ты хоть и княжич, но в дружине твоего отца я — десятник и стою тебя выше.

Он взвился, но острая боль скрутила бок, заставив обессиленно рухнуть на лавку. Вячко сурово на него посмотрел.

— И не глупи, княжич. Не то свяжу.

Следующий день выдался для Крутояра самым тяжким. Гадкое такое чувство, когда вроде окреп уже и кажется, что горы можешь свернуть, а ноги не несут. Пять шагов — и все. Измученное тело требует отдых, голова начинает кружиться, и приходится искать лавку, обливаясь липкой испариной и ругая сквозь зубы клятое бессилие.

Травницы в избе не было уже с самого утра. Потом он услышал от Люта, что Умила отправилась в лес, собирать мох. Вячко взялся проконопатить им к зиме избу. А братца с собой не взяла, оставила приглядывать за лихими чужаками.

Строптивица им не доверяла.

Но от помощи не отказалась.

Крутояр, которого косые взгляды какой-то лесной девки задевали гораздо сильнее, чем следовало, пожаловался на ее дурной нрав Вячко. Княжич как раз преодолел себя и вышел аж на покосившееся крыльцо, глотнуть воздуха. С изумлением он увидел, что ладожский десятник, добрый, крепкий воин, валялся на земле и, бормоча ругательства, разбирал сгнившую ступеньку. Был он весь вымазан, рубаха испачкана, в волосах торчали щепки. Рядом с ним — рукой подать — лежали ножны с мечом.

— Она на тебя лютым волком глядит, а ты ей подсобляешь? — Крутояр неодобрительно покачал головой.

— Она тебя выходила, княжич, — кметь покосился на него, как на человека, который слаб умом.

И это было справедливо.

Но Крутояр не привык, чтобы девки на него глядели так косо. И потому насуплено дернул подбородком.

— А не пустила бы двух страшных чужаков в избу — и не ведаю, в каком бы овраге мы ночевали, — добавил Вячко и так на него посмотрел, что княжич решил больше о строптивой травнице не заговаривать.

Много чести для лесной девчонки!

Крутояр обернулся на дверь, чтобы убедиться, что плотно ее за собой прикрыл. Накануне они уже говорили об этом, но он все еще не был уверен, что Вячко рассудил правильно.

— Может, коли обойдется с наместником Велемиром, меня здесь оставишь, а сам на Ладогу поспешишь?

Утром от колодца Умила принесла чужие слова, что наместника в поселение ждали завтра к вечеру. Им повезло, что старая изба травницы стояла на отшибе, и за все время приходили сюда лишь те парень с девкой, которых слышал Вячко. Иначе нипочем бы им не укрыться от людей Велемира.

— Ты погоди еще, — Вечеслав отряхнул от щепок ладони и резво вскочил на ноги. — Неведомо, как все с наместником выйдет.

— Мыслишь, она нас выдаст? — тут же ощетинился Крутояр.

— Только на себя беду накличет, — Вячко отмахнулся. — Но в избе хорониться — опасно. В лес уйти, хоть бы и на одну ночь — так ты еле на ногах стоишь.

Княжич оскорбился до глубины души.

— Я сдюжу. Коли нужда будет, — обронил коротко.

— Я знаю, — кметь невесело усмехнулся. — Но чем быстрее ты оправишься, тем быстрее выдвинемся в Новый град. Что проку попусту раны твои бередить?

Он вздохнул и растрепал ладонью волосы, отливавшие на солнце медью.

Крутояр опустил голову. Он храбрился, вестимо, но Вячко был прав. После ночи в лесу отлеживаться ему на лавке три дня кряду. Он и нынче еле стоял и чувствовал, как по ногам разливалась слабость.

— Покличь Люта, пусть подсобит мне с крыльцом. Нечего без дела на лавке портки просиживать, — бодрый голос кметя выдернул его из невеселых дум.

На губах княжича мелькнула слабая улыбка. Он вернулся в избу за мальчишкой, а потом, заупрямившись, вышел следом за ним на крыльцо. Ништо, надо как-то обвыкать. Постоит еще немного, не переломится. Может, быстрее раны заживут. Лучше так, чем день-деньской на лавке валяться.

Лют принялся подсоблять, но нет-нет да и поглядывал жадно на ножны, которые лежали в шаге от крыльца. Пару раз голову так выкрутил, что диво, как шею себе не свернул.

— Вячко, — вскоре мальчишка осмелился попросить, — дозволишь... дозволишь на меч твой глянуть?..

Сказал и губы, пересохшие от волнения, облизал.

Крутояр хмыкнул. Сразу видно, родился и вырос среди простого люда, иначе бы знал, что никакой воин не позволит чужаку своего меча коснуться. Мало ли какие помыслы бродят у того в голове? Мало ли какие заговоры может нашептать?

В отцовской дружине от таких просьб сопливых мальчишек быстро отучали затрещинами. И потому у Крутояра дыхание сбилось, когда Вячко вместо тумака, помедлив и смерив замершего Люта внимательным взглядом, вдруг кивнул.

А потом и вовсе сказал.

— Бери.

Даже не передал ему ножны рукоятью вперед. Дозволил какому-то лесному мальцу прикоснуться к клинку!..

Княжич подался вперед, на миг позабыв и о ранах, и о боли, но сам натолкнулся на тяжелый взгляд Вячко. Тот едва заметно мотнул головой, и Крутояр, проглотив возмущение, также уставился на Люта.

Мальчика же с благоговейным трепетом приблизился к ножнам и опустился на землю. Сглотнул волнение — аж кадык дернулся — и протянул дрожащую ладонь, погладил витиеватый узор... Казалось, Лют не дышал. И забыл, что был не один, не чувствовал направленных на него взглядов. Все исчезло, мир вокруг померк — остался мальчишка и ножны. Он взял их и устроил себе на бедрах. Коснулся рукояти, поиграл пальцами — и Крутояр вздрогнул, узнав жест.

Он точно так же перебирал пальцы, когда брал за меч. Но то он... ему отец выструганную деревяшку еще в люльку положил. А Лют — мальчишка из избы на опушке леса...

А тот, наконец, набрался решимости и чуть выдвинул меч, обнажил сверкнувший даже в туманный день клинок. И зажмурился, словно ослепленный, и губы у него быстро-быстро зашевелились. Лют что-то бормотал себе под нос — очень тихо, слов было не разобрать.

Крутояр и сам задержал дыхание, наблюдая за мальчишкой. Тряхнув головой, он покосился на кметя. И удивился резкой перемене. Вячко сидел вроде бы расслабленно, но княжича не обманешь. Был его наставник напряжен, как перед битвой. Глаза прищурены, пристальный взгляд — прикован к одной точке, к Люту, который не мог насмотреться на клинок.

Вскоре мальчишка все же отмер. Поспешно задвинул лезвие в ножны, бережно вернул их на землю, откуда взял. Потом выпрямился, отряхнул руки о портки на бедрах и вдруг поклонился Вячко низко, почти до самой земли.

— Благодарю тебе, добрый человек, — выдохнул и сбежал в избу, никто и слова сказать не успел.

А когда дверь хлопнула, Вячко кивнул несколько раз, словно убедился в чем-то.

На другой день, ближе к вечеру Мстислава отправилась в поселение. Староста Вторак велел, чтобы встречать наместника явились все. А еще хотела она обменять травяную настойку, которую сделала, чтобы одолеть лихоманку незваного гостя, на снедь.

В избе прибавилось едоков, но не работников. Приходилось стряпать на пятерых, и оба чужака, назвавшиеся Вячко и Яром, ели за семерых. Скудные припасы Мстиславы таяли на глазах, а сказать что-либо не позволяла гордость.

Отец любил говаривать, что гордость и честь — все, что остается у человека перед смертью. Его самого погубила честь. Пока выходило, что дочери уготована судьба страдать от гордости.