Герцоги склонили головы. Вошёл король, за ним Амери́с. Эста́рм кивнул всем собравшимся. Прошёл и сел во главе стола. Сонный принц, завитый и причёсанный, опустился по правую руку от отца.

Вельможи и придворные расселись. Лео́лия заняла место по левую руку от короля. Э́йдэрд сел рядом с ней. Он уже успел сменить один чёрный камзол на другой чёрный камзол. Лакеи разлили вино по кубкам. Все напряжённо молчали. Придворные, конечно, уже знали, что сегодня им предстоит услышать, но делали вид, что пятьсот разряженных знатнейших лиц королевства, вместе с жёнами, сыновьями и дочерями, были собраны в парадном обеденном зале для одной лишь еды.

Король потёр виски и устало кивнул Южному щиту. Герцог Диармэ́д поднялся.

– Ваше Величество, – начал чуть глуховато, – дочь ваша достигла возраста совершеннолетия…

Лео́лии стало смешно. «Отец, наверное, не в курсе этого события», – злорадно подумала она. Ей хотелось пить – горло пекло. «Должно быть, я простудилась».

– Цветущий сад нуждается в садовнике, выросшему жеребёнку нужен искусный наездник, а кораблю, расправившему паруса – капитан…

Принцесса знала дворцовые церемонии – читала о них в библиотеке обители милосердных дев – но слова дяди всё равно заставили её поморщиться. Возможно, далёким предкам подобные утверждения и казались мудростью, но…

– А потому Совет щитов просит вас возобладать над естественной любовью отца к дочери и оторвать чадо от своего сердца.

– Дочь моя дорога мне, – холодно ответил король. – Плоть от плоти моей и кровь от крови моей, услада души моей…

Лео́лию замутило. Ей очень хотелось пить. Пожар в горле разгорался и становился невыносимым. Не удивительно: она ведь со вчерашнего вечера не ела и не пила, а всё ради чего!.. Вдобавок ещё и виски заломило. Наверное, от лицемерных речей по протоколу.

Король дважды отклонил просьбу Совета, Совет трижды просил короля и, наконец, монарх ответил заветной фразой, прописанной во всех учебниках этикета:

– За кого же отдать мне отраду старости моей? Кто достоин сохранить цветущий майский сад? Кто достаточно могуч, чтобы сберечь сокровище сердца моего? Кто направит ладью её по волнам бурной реки жизни?

– Герцог Э́йдэрд – достойный из достойнейших – способен сохранить цветущий сад, сделав его плодоносным, преумножить сокровище и удержать длань на штурвале, минуя омуты и водовороты, – отвечал Диармэ́д.

«Какая же мерзость эти старинные ритуалы!» – Лео́лия с трудом удерживалась от желания скривить лицо. Её тошнило. Должно быть, напряжение ночи и минувшей части дня давали о себе знать. Она не слышала, как король задал герцогу ритуальный вопрос, не слышала, что сказал в ответ Э́йдэрд. В ушах звенело, звонко и противно, будто в голову залетел комар.

Воцарилась тишина, все аристократы смотрели на неё, а Лео́лия с трудом удерживалась, чтобы не вывернуться наизнанку. Ей казалось, что она съела мешок жгучего перца.

– Ваше Высочество? – спросил Диармэ́д.

Видимо, подошла часть ритуала, где сама невеста должна была что-то сказать. Вот только что? Мысли путались. Огонь тысяч свечей ослеплял, от него дико болели глаза. Всё выходило из своих границ, каждый предмет дрожал, лица искривлялись, желтели, будто вылепленные из сливочного масла. Подкатил очередной позыв рвоты, но Лео́лия стиснула зубы. Она поднялась, цепляясь за стол и чувствуя, как пол уходит из-под её ног.

– Да будет воля твоя надо мной, о, отец и король мой, – подсказала Ильси́ния почти беззвучным шёпотом, который, однако, ударил по голове невесты бронзовым гонгом.

Все ждали её ответа, а принцесса с трудом удерживалась от извержения истинных чувств. Её взгляд случайно упал на чёрные глаза Эйдэрда. Герцог с трудом подавлял гнев.

– Вы будете моей женой? – спросил резко.

Лео́лия попыталась ответить «да», но её вдруг вырвало. Мир дрогнул, рассыпаясь осколками, всё завертелось, и свет, вспыхнув, погас. И, падая в чёрную бездну, Лео́лия ощутила, как сильные руки подхватили её. В нос ударило каким-то неприятным запахом.

***

Гордячка не отвечала, в её взгляде отвращение мешалось с отчаянием. Хороша принцесса-деревенщина! Совершенно не умеет себя вести в обществе. Никто ещё так не унижал медвежьего герцога! Но Эйдэрд взял себя в руки и спросил жёстко, стараясь не рявкнуть:

– Вы станете моей женой?

Губы девушки дрогнули, её вдруг тряхнуло, скрючивая, и герцог подхватил падающую невесту, не сразу осознав, что за вонючая жидкость залила ему сапоги.

– Вот так ответ! – хихикнул Амери́с. – Зато искренне! Истинное нутро прорвалось наружу...

Но Э́йдэрд не обратил на ядовитые слова никакого внимания. Лео́лия явно потеряла сознание, а волны агонии, сотрясавшие её тело, говорили о…

– Лекаря, – велел он.

– Она пьяна? – снова захихикал наследный принц.

Лара́н шагнул к Медведю, бледнея:

– Эйд, что с ней?

– Принцессу отравили, – спокойно ответил Э́йдэрд.

Придворные зашумели, вскакивая с мест, но Медведь, подхватив бесчувственное и лёгкое тело, зашагал к выходу из зала, зарычав:

– Прочь с дороги, пока не растоптал!

И все расступались перед ним.

– Ой, да ладно! – крикнул ему вслед Амери́с. – Что ведьме будет-то? Она притворяется!

Э́йдэрд вышел в сад. Туда же, спустя несколько минут, выскочили слуги с водой и покрывалами и перепуганный лекарь. Старикашка смерил пульс бледной Лео́лии, открыл ей веко, стёр розоватую пену с краешков губ:

– Медицина бессильна, – пролепетал, – перед «жалом василиска».

– Что?!

– Так называется яд. Очень быстрый и сильнодействующий, – горестно отозвался лекарь, – от него нет…

Герцог выругался, достал из внутреннего кармана маленький синий флакончик, с силой нажал Лео́лии на место, где смыкаются верхние и нижние челюсти. Рот девушки открылся, и герцог высыпал из флакона серовато-белый порошок, больше всего напоминающий грязный речной песок.

– Воды! – рявкнул на слуг.

Ему подали бокал вина. Э́йдэрд влил его, раздвинув пальцами губы невесты, начавшие голубеть.

– Медвежий порошок? – тихо спросил Лара́н, принимая бокал обратно.

Медведь не стал ему отвечать. Да это и не требовалось. Магический порошок из медвежьего камня был волшебным противоядием, спасающим порой от самых безнадёжных ядов. Всё бы ничего, вот только на изготовление лекарства уходило столько редкого камня, что достать такое чудо-средство было практически невозможно, не говоря уже о баснословной сумме, которую он стоил.

С минуту ничего не происходило, а потом тело девушки вздрогнуло, сотрясаясь судорогой, и она резко и отрывисто вздохнула.

– Позвольте, мы отнесём принцессу в её покои, – пролепетали где-то за спиной Медведя. – Полагаю, ей нужны сейчас покой и уход слуг…

Э́йдэрд не стал оборачиваться к лекарю.

– Велите перенести кровать сюда, – распорядился сухо. – Пусть поставят её в тени сирени. И запретите всем подходить ближе, чем на пятьдесят метров.

– Исключая слуг?

– Всем, – зарычал Э́йдэрд.

Он не любил повторяться.

– Но как же… но надо же проследить… и уход… поить… туалет...

– Я сам.

Медведь всё же соизволил взглянуть на наглеца, и лекарь сразу стушевался, поклонился и поспешил убраться прочь. Прислуга тоже исчезла.

– Зачем? – хмуро поинтересовался Лара́н. – Здесь холодно и…

Э́йдэрд вздохнул. Больше всего герцога раздражала необходимость что-либо объяснять. До сих пор друг понимал всё с полуслова, но сейчас, видимо, ждал объяснений.

– Её отравили, Лар. И мы не знаем: где, чем и кто.

– Не в обеденном зале, – задумчиво прошептал Морской щит. – Никто не успел ничего ни съесть, ни выпить… И принцесса вошла уже бледной…

Медведь кивнул. На тропинке показались слуги, тащившие просторную кровать, застеленную покрывалом. Груда подушек мягко трепетала от каждого их шага.

– Это может быть любая служанка, любая фрейлина, – соблаговолил пояснить Медведь.

– А здесь…

– А здесь – я. И я прослежу, чтобы моя невеста дожила до свадьбы.