А ещё… ещё Лео́лии было страшно. Убийца – её жених? Он ведь знал, что в кубке – отрава. Что если и на саму принцессу покушались по приказу Эйдэрда? Но – зачем? Девушка не понимала, и голова, звенящая от слёз, отказывалась логически думать.

Амери́с мёртв. Гадкий, противный мальчишка, верно. Но его нрав не давал права убивать принца!

Ей снова вспоминалось, как брат тянул на себя Э́йтаса, плюшевого сиреневого щенка, вырывая его из ручонок сестры.

Да и пусть бы… Если бы тогда она отдала свою игрушку, брат бы не упал с лестницы и, может быть, их бы не разлучили? Не отправили её в обитель? Возможно, если бы Лео́лия росла рядом с ним, Амери́с со временем привык бы к сестре и увидел, что она не такая плохая…

«Какие глупости, Ле́о! – принцесса резко одёрнула себя. – Не будь дурой. Амери́с никогда не стал бы тебе настоящим другом, даже если бы ты завалила его горой собачек».

Ей вдруг показалось, что мёртвый брат, всё с тем же посиневшим, перекошенным от удушья лицом, с раскрытым ртом и огромным, вываленным наружу языком стоит за запертыми дверями в спальню и мерзко смеётся.

Лео́лия содрогнулась.

Она не сможет больше спать в своих покоях! Даже в гостиной становилось жутко.

Принцесса встала и решительно вышла в коридор. В этом дворце находился тот, кому сейчас было намного хуже, чем ей.

Отец сгорбился над столом, опустив седую голову на руки. Ветер из раскрытого окна шелестел бумагами. Должно быть, очень важными бумагами. Стены кабинета, обитые оранжевым шёлком, впервые смотрелись мрачными, будто их апельсиновый цвет как-то особенно угрюмо подчёркивал темноту за окном.

Никто не препятствовал Лео́лии войти. Дворец впал в оцепенение и ужас.

Девушка пересекла кабинет, обогнула стол и, подойдя сзади, обняла отца. Он по-стариковски всхлипнул. Несколько минут они так и стояли, обнявшись. Вернее, стояла Лео́лия, а король сидел. Эста́рм поднял голову и прислонился к дочери затылком, тяжело дыша.

– Почему ты надела фиолетовое платье на парадный обед? – спросил спустя долгое время.

– У меня не так уж и много платьев, – тихо ответила девушка.

– Не проконтролируешь, ю́дард кто выполнит приказ, – проворчал Эста́рм. – Я же велел пошить тебе гардероб. Или эти дуры решили, что два платья – это и есть гардероб?!

Леолия вздохнула. По-видимому, отец цеплялся за повседневность, как утопающий за солнечный блик на волнах.

– Папа, почему Амери́с не любил меня? – спросила тихо.

Это было жестоко. Королевские плечи тотчас поникли, а пыл угас.

– Твоя мать, – наконец вымолвил Эста́рм. – Южный щит – герцогство, переполненное предрассудками и суевериями. Когда твои волосы начали темнеть, королева обвинила меня в измене. Она полагала раз муж и жена связаны брачной нитью, то измена одного влечёт проклятье на другого. Мне не удалось доказать, что она ошибается…

– А ты ей изменял? – едва слышно уточнила девушка.

Отец тяжело вздохнул.

– Ты не понимаешь, о чём спрашиваешь, дитя. Я всю жизнь любил одну лишь твою мать.

«А герцог Э́йдэрд не любит никого, – скептично подумала принцесса, – но это не мешает ему принимать в своём особняке Алэ́йду».

– То есть, не изменял?

Отчего-то ей хотелось получить прямой ответ на этот, уже никому не важный, вопрос. Эста́рм закашлялся, потянул воротник, сжимающий горло. И Лео́лия вдруг поняла…

– У тебя была любовница!

– Это другое, – буркнул отец, отводя взгляд. – Твоя мать тяжело переносила беременность тобой, её постоянно тошнило, и лекари запретили нам делить постель. А я тогда был молодым, полным сил мужчиной…

– И я для неё стала напоминанием о твоей измене?

Лео́лия отстранилась. Она была законной дочерью отца и матери, но отчего-то сейчас ощутила себя бастардом. Должно быть, каждый раз, когда королева смотрела на тёмную макушку дочери, то вспоминала любовницу мужа.

– Это ничего не значит! – крикнул Эста́рм. – Да, я делил ложе с другой. Ложе, но не сердце! Ты молода и не понимаешь ничего в мужских потребностях…

– И не хочу понимать.

Девушке захотелось уйти, но усилием воли она себя сдержала.

– Тебе придётся, – мрачно буркнул отец. – Я вижу, что ты ненавидишь герцога Э́йдэрда. Но тебе придётся делить с ним ложе. И угождать мужу на этом ложе со всей страстью. Иначе твоё место вскоре займёт кто-то из любовниц.

Лео́лия окаменела.

– Как ты можешь думать о свадьбе сейчас?! – закричала она, с трудом приходя в себя. – Сейчас, когда тело твоего сына ещё не остыло в усыпальнице?!

Эста́рм стукнул кулаком по столу:

– Именно сейчас и нужно думать о свадьбе. Завтра ты должна стать женой герцога. И возблагодарим богиню, что не принца Ка́лфуса, иначе муж увёз бы тебя и присоединил твоё королевство к своему. Ты понимаешь, что теперь наследница Элэйсдэ́йра – ты?

– Отец! Но траур… но как же можно… Брат… Нет! Ни за что!

– Хватит быть ребёнком, Ли́я! – король вскочил с кресла. Глаза его горели, седые волосы разметались вокруг высокого лба. – Есть нечто важнее твоей и моей жизни. Важнее смерти Амери́са. Это – Элэйсдэ́йр. Даже если представить, что герцог Э́йдэрд из уважения к трауру согласится подождать какое-то время, неужели ты не понимаешь насколько уязвимым стало твоё королевство? Уверен, тайные гонцы уже мчат во все стороны. В королевство кровавых всадников, в княжество Тинати́н, в Персиковый султанат, в Медовое царство, в Гленн. И каждый из правителей спустя несколько часов – а, клянусь тебе, им понадобится не больше суток, чтобы узнать о смерти моего наследника – либо возжаждет объявить нам войну, либо потребует выдать тебя за кого-то из них замуж. И это будет конец Элэйсдэ́йра.

– Отец, у нас семь щитов, – процедила Лео́лия. – И, если не отменить, а отложить свадьбу, то Медвежий герцог так же будет биться на нашей стороне.

«И погибнет, возможно».

Эста́рм зарычал:

– Женщина! Ты не понимаешь, что такое – война. Тысячи погибших, сотни тысяч сирот и вдов. Калеки, заполнившие города и просящие милостыню. Голод и эпидемии. Тебе плевать?! Твоя честь, твоя жизнь, твое счастье для тебя – дороже? Тогда просто роди Э́йдэрду сына и отправляйся в свою обитель. У Элэйсдэ́йра должен быть король!

Лео́лия закрыла лицо руками. В словах отца звучала ненавистная ей правда.

– Ты была рождена в королевской семье, – понизил голос отец и устало вздохнул. – Это выбор богини, а не твой. Это твоя судьба, Лия. Не королевство для короля, а король для королевства.

Сейчас Эста́рм казался даже величественным, словно воплотил образ древнего короля из легенд. Глаза его пылали решительностью. Морщинистая рука сжималась в кулак.

«Он тогда испугался не толпы, – вдруг поняла принцесса, – он испугался последствий, к которым может привести мятеж, и возможности междоусобной войны». И ей снова вспомнился рёв бунтовщиков за окном и отблески пламени на стенах. И она, Лео́лия, прижимающаяся к юбкам матери.

– Почему ты допустил, что Амери́с стал… таким…

Король покосился на дочь.

– Когда он был ребёнком, им занималась мать. Я тогда только взошёл на трон, и тысяча дел требовала моего неотложного внимания.

Эста́рм поёжился, как от холода, и обхватил себя руками. Лео́лия подошла к окну и закрыла его.

– Потом… потом я пытался. Но мать слишком привязалась к своему старшему сыну. А я никогда не умел идти против желаний моей королевы…

«К тому же чувствовал перед ней вину за измену», – добавила Лео́лия про себя.

– Потом, когда… Ия умерла…

– … тебе снова было не до воспитания сына.

– Было уже поздно, Лия. Поначалу казалось, что Амери́с так переживает смерть матери. Я думал, со временем это пройдёт…

– … но это не прошло, – заключила Лео́лия. – Скажи, почему он так сильно меня ненавидел? Даже в детстве?

– Влияние матери, должно быть, – король вновь опустился в кресло.

Он больше не выглядел царственным героем древности. Теперь это был разбитый горем старик. И сердце принцессы стиснуло сострадание.