Ладони вскоре засаднило, но эта боль вызывала в девушке ещё бо́льшую радость.

Наконец её ноги коснулись земли. Обдирая одежду и кожу о колючий кустарник, принцесса выбралась наружу. Наклонилась, зачерпнула рукой землю, перемазала лицо грязью, накинула капюшон на голову, засунула руки в карманы и неторопливой походкой, вразвалочку направилась к воротам.

– Выпустите, дяденька, – прогундосила, когда стражник обернулся и смерил её взглядом.

– Ты чего тут делал ночью, малец? – добродушно поинтересовался вояка, зевая и прикрывая щербатый рот ладонью.

– Да больно трубо́в-то много, – вздохнула Лео́лия, ссутулилась, зачерпнула ногой пыль, подражая дворцовым слугам. – С е́нтим кухо́нным очагом возился – ух как долго! А́жно до самой ночи.

И, высморкавшись пальцами, она сделала вид, что бросила на землю сопли.

– Ну, ступай через калитку. Да больше не задерживайся так за полночь. Не наоткрываешься тут всяким. В следующий раз задержишься – будешь ночью тут куковать!

– Да что ты, дяденька! – заканючила Лео́лия. – Да я ни в жисть! Нельзя мне ночью ту́та, у меня мамка. И здоровье слабое. Как унда́рит роса, так я и кашлева́ть начну, а потом сдохну. А богиня с тебя спросит: пошто́ не выпустил.

– Ишь ты! Да тебе палец в рот не клади, – ухмыльнулся стражник, отпирая калитку. – Ну, пшёл. Пока я не передумал.

И отвесил принцессе тумака, прибавляя ускорения.

Всё той же походкой Лео́лия пересекла Закатный мост, а оказавшись на Набережной щитов, пустилась бежать. И, лишь свернув в первый же поворот, остановилась.

Свободна!

И зарасти всё ромашками. Каждый получил, что хотел. Э́йдэрд стал вторым после короля. Король получил защитника. Пора и ей, принцессе Элэйсдэ́йра, позаботиться лично о себе.

Времени оставалось мало. Скорее всего, ночь уже миновала половину. А, значит, без коня Лео́лия далеко не убежит. Впрочем, и с конём до Золотого или Серебряного щита доехать она не успеет – перехватят. Ну что ж, значит, моря она не увидит. Выход остаётся один.

Принцесса вернулась на набережную и быстро пошла вперёд, вглядываясь в очертания домов. Поравнявшись с особняком Серебряного щита, похожим на домик сказочной принцессы – с башенками и многочисленными флигелями, стрельчатыми окнами и балкончиками – она решительно перелезла через узорчатую низкую ограду.

Прислушалась. Всё было тихо.

Прячась за кустами, дошла до конюшен, миновала спящего охранника и проскользнула в деревянные двери. Кони, почуяв незнакомку, захрапели. Лео́лия закрыла глаза, досчитала до тридцати, давая им привыкнуть к полумраку, и снова открыла.

Чайка, чья рыжая шкура отливала серебром, обнаружилась слева в третьем стойле.

– Привет, моя хорошая, – прошептала девушка и протянула яблоко.

Лошадка Лара́на тотчас узнала её. У лошадей вообще хорошая память. Потянула к Лео́лии морду с белой полосой над глазами. Осторожно взяла подношение тёплыми губами и аппетитно захрустела. Принцесса боязливо погладила её по шелковистой морде, а потом открыла стойло и вошла внутрь. Вскарабкалась на доски загона, с них забралась лошади на спину.

Седлать Леолия не умела, да и времени искать упряжь у неё не было. Оставалось надеяться, что конь похож на всадника.

Принцесса наклонилась к уху лошади и прошептала:

– Спаси меня, пожалуйста.

Вцепилась в гриву и ударила пятками в бока.

Чайка передёрнула ушами и пошла. Толкнула плечом двери, осторожно ступая копытами, прошла мимо конюха. Покосилась взглядом на ограду. Фыркнула, тряхнув головой. Заиграла, переступая. Ударила внезапно в землю передними ногами, сорвалась с места вскачь и перемахнула кованную решётку, чуть задев её задними копытами.

Леолия, прижавшись к мощной шее, стиснув ногами скользкие бока, пыталась направлять свою спасительницу по нужным улицам. Чайка недаром получила своё имя – она буквально стелилась над мостовыми Шу́га. Казалось, лошадь летит, а не скачет, и лишь стук копыт свидетельствовал о том, что земли она всё-таки касалась.

Когда они выехали за город, Лео́лия закрыла один глаз лошади, принуждая её повернуть на нужную дорогу. Чайка послушалась.

Неужели всё удалось? Неужели богиня, наконец, вспомнила о своей заблудшей дочери?

Они мчались вдоль искрящейся в лунном свете Шугги, и душа Леолии впервые за долгое время согревалась теплом и радостью.

Свободна!

***

Мать Альцио́на не спала. Бродила по комнатам обширных покоев. Напевала под нос полузабытые мирские песенки. Вслушивалась в ночь.

В покоях было душно. Тяжёлые гардины, казалось, поглощали воздух. Назревала гроза, и женщина задыхалась от духоты. За окном начинало светать, когда мать Альцио́на решила всё-таки выйти, вдохнуть свежего воздуха, охладить разгорячённую кожу.

Кусты сирени приветливо закачали ей головами-ветками, гравий захрустел под ногами. Альцио́на шла и шла, запрокинув голову в ненастное небо. Наслаждалась ощущением свободы. Иллюзорным ощущением, но сейчас она не хотела об этом думать.

Эту сирень посажена её руками шестнадцать лет назад.

Сильнее остальных растений мать Альцио́на любила сирень. Краткий миг в году на землю будто опускалось грозовое небо, а грозу матушка любила, пожалуй, не менее, чем сирень. Когда-то, когда её звали иначе, и когда подол недлинного платья ещё не укрывал босых ступней, заслышав приветливые раскаты грома, девчонка выбегала навстречу молниям и кружилась, кружилась в пыли, поднятой надвигающимся вихрем, в дождевых каплях, в струях ливня. Кружилась и танцевала, смеясь от счастья.

Именно такой её увидел молодой король Эста́рм. Тогда, много-много лет назад. Радостную, хохочущую, мокрую с головы до ног.

Воспоминания прервал глухой стук копыт. Кого это принесло в такое время?

Альцио́на подошла к калитке, растворила её, вглядываясь в утренний туман. Она не боялась ни разбойников, ни убийц. Что можно было ещё отнять у неё, чего она уже не отдала Эста́рму?

Из темноты появился рыжий конь, сверкая белыми носочками на ногах и звёздочкой во лбу, выскочил, роняя клочковатую пену. И тут же упали первые дождевые капли.

Конь захрапел и остановился, присев на задние ноги. Ни седла, ни уздечки.

– Ну-ну, дурашка. Сбежал что ли?

Альцио́на подошла к животинке и заметила человеческие ноги, вздымающиеся и опадающие вместе с конскими боками. Протянула руку, коснулась лошадиной морды. Погладила ласково. А затем обошла сбоку и увидела…

– Лео́лия? – изумилась мать Альциона. – Дитя моё, что ты здесь делаешь?

Девушка застонала, с трудом подтянула одну ногу к другой и мешком свалилась с лошади. Альцио́на едва успела подхватить беглянку.

– Матушка... Я прошу у богини защиты и покровительства. Пожалуйста, постригите меня… Прямо сейчас… Я каюсь, что тогда бросила ножницы… Алчу милости госпожи своей… Ни золота… ни любви мужской… ни власти… не нужно мне…

– Бедная, бедная девочка, – прошептала Альцио́на, обнимая её.

И Лео́лия провалилась в темноту.

***

Королевская карета, сверкающая позолотой среди карет придворных, остановилась. Лакей спрыгнул с ко́зел и раскрыл застеклённую дверцу, отодвинул подножку. Золотистобородый, голубоглазый король попрал бархатным сапогом ступеньку, вышел, щурясь на солнце, обернулся, подавая руку супруге, и королева Ия осчастливила землю обители своим появлением.

Милосердные девы затянули приветственные песни.

Вслед за венценосными супругами появился наследный принц – белокурый мальчик в лазурном парчовом камзоле. Он был чудо как хорош собой, даже надменное выражение лица и капризная складка губ не портили впечатления. Впрочем, кто не капризничал в семь-то лет? Последней из раззоло́ченной кареты на святую землю выпрыгнула маленькая девочка. Тёмно-русые волосы её, тщательно завитые в локоны, красиво оттеняли светло-карие глаза, широко распахнутые в восхищении перед миром.

Мать Альцио́на, юная красавица, с неприязнью взглянула на маленькую гостью. И тотчас отвела взгляд. Потупилась.