В избу со вторым ведром как раз ступил Лютобор. Он вскинул на сестру взволнованный взгляд, но она лишь качнула головой, не выпуская руку старика из ладоней.

— Но я не порубил... слаб стал... — кое-как произнес он, с трудом отдышавшись.

Говорил он натужно, со свистами да хрипами, и замолкал после каждого слово, чтобы перевести дыхание.

— Ты нас сберег, — повторила Мстислава твердо. — А что до отца с матушкой... тут уже только Боги однажды рассудят, какую кару заслужил Станимир, — ненавистное имя жениха, который стал подлым предателем, она выплюнула.

— Не токмо Боги, голубка, — дед Радим покачал головой. — Ты уж не гневайся на старика, что не сказывал тебе прежде, но... но чую, что помру вскоре, нет мочи терпеть... сберег я ту грамотку...

— Какую грамотку? — влез в разговор Лютобор.

Ему не полагалось, конечно, но уж слишком сильно взбудоражили его речь деда Радима.

— Ту самую, из-за которой вашего батюшку и погубили... — просипел тот и вновь закашлялся. — Которую искали у него да не нашли. Сдюжил мне ее передать... — сказав это, старик вдруг осел в руках Мстиславы и завалился на бок, схватившись за сердце.

Сестра и брат тут же всполошились, Мстиша велела смочить рушник холодной водой и обтирать лицо деда Радима, а сама метнулась к своим горшочкам да травам, что сушились под низким потолком. Руки дрожали, не слушались, она замешивала отвар и обильно смачивала его своими слезами, шепча заговоры, которым давным-давно научила ее мать.

И, верно, Боги рассудили, что время Радима еще не наступило, потому как вскоре хрипы его затихли, а сам старик провалился в сон. Крепкий, добрый сон. Он почти не кашлял и больше не хватался за сердце, и не метался по лавке. На сухих устах мелькала даже улыбка; верно, видел он что-то хорошее.

Мстислава и Лютобор не находили себе места. Она — потому что волновалась за старика, как за родного дедушку, которым он стал ей за минувшие четыре зимы. А он — потому что услышал про грамотку, с помощью которой можно было отомстить убийцам отца.

— Мстиша, мы вернемся в Новый Град, покажем грамотку наместницу, расскажем, как было! — взволнованно, торопливо говорил Лютобор.

— Ты думай, что болтаешь! — шипела на него Мстислава. — Окстись! Нет нам пути в Новый Град, убьют раньше, чем головы поднимем. Отца сгубили, мать нашу, а ты мыслишь, ты да я сдюжим?!

Она горько качала головой. Брат ее — сущий мальчишка! Лютый ужас той ночи запомнил плохо, уж тут она сама расстаралась, прятала его под платком своим, лицо к себе прижимала, запрещала по сторонам глядеть. Вот и не мыслил, о чем болтал.

День, полный смятений, закончился быстро, Мстислава позабыла про обещания, которые надавала Жданке у колодца. Какой там! Она от лавки, на которой спал дед Радим, не отходила, к дыханию его с замиранием сердца прислушивалась.

Но под вечер ее отвлек Лютобор.

— Мстиша, — позвал ее брат из сеней.

Он стоял рядом с дверью, припав к ней лицом.

— Что ты там выглядываешь? Лешего? — спросила она устало, но все же подошла.

— Сама посмотри.

Мстислава прижалась глазом к щели, худо проконопаченной, и обомлела.

К их избушке брел, спотыкаясь, незнакомец.

И на своем хребте тащил раненого парнишку.

Оцепенев, Мстислава часто-часто заморгала. Затем нащупала под рубахой свой женский оберег, лунницу, которая досталась ей от матушки, крепко сжала и принялась шептать обережные слова от Лешего. Все знали, что под осень Хозяин лесов становится особенно зол и могуч. Готовится он к долгой зимней спячке, а потому лютует. Может и морок наслать, а может — и в чащу заманить, заставить плутать без деревьев, пока не забредешь все глубже и глубже, туда, откуда уже никогда не выберешься.

И потому, увидав двух незнакомцев, что брели к избе от леса, Мстислава перво-наперво рассудила, что с ним вздумал шутить Леший.

— Как водица светла, как зоря красна, так уйди, лешачий морок, с моих глаз, — прошептала она трижды, но ничего не изменилось.

В косых лучах закатного солнца крепкий, сбитый мужчина продолжал тащить на хребте юношу, все приближаясь и приближаясь к избушке.

— Стой здесь, — велела братцу Мстислава и метнулась в горницу, сняла с полки берестяную бадью, в которой хранила заговоренную на трех ключах воду, и походя прихватила пушистую еловую ветвь.

— Куда ты?.. — успел выкрикнуть ей в спину Лютобор, но травница уже распахнула дверь и выскочила на крыльцо и решительно зашагала к двум наваждениям, намереваясь окропить их водой.

Но чем ближе подходила, тем неспокойнее становилось на душе. Она слышала, конечно, рассказы про лесовиков да мавок, как заговаривали они усталым путникам зубы да утягивали за собой в чащу или топь, но...

Совсем не были похожи на мавку двое незнакомцев. Тот, который шагал, завидев ее, и вовсе остановился, обомлев. Словно и не мыслил повстречать кого-то на лесной опушке на отшибе.

Мстислава нахмурилась, и высокий, красивый лоб прорезала длинная морщинка. Одной рукой она прижимала к себе берестяную бадью, другую уперла в бок, стараясь глядеть погрознее.

Подумала, что успеет убежать, коли нужда будет. До деревни не сильно близко, но и не далеко, а мужчина, что так и не тронулся с места, выглядел порядком уставшим и измотанным. Не шибко лучше, чем тот, которого он держал на спине.

— Здрава будь... девица... — проговорил негромко чужак.

Он щурился, всматриваясь в лицо Мстиславы, и ей это не пришлось по нраву. Повела пушистыми бровями, отчего те сошлись на переносице.

— И ты здрав будь, коли не шутишь, — все же отозвалась нехотя.

Никакая мавка не посмела бы так говорить с человеком. Стало быть, все же не морок, посланный Лешим.

А жаль...

Коли не морок, стало быть, чужак из плоти и крови обивал порог небольшой избы Мстиславы. И выглядел — хуже некуда. Еще и второго незваного гостя на спине тащил.

Вскинув подбородок, она принялась рассматривать незнакомца. Растрепанный, рубаха испачкана бурыми, подсохшими пятнами, а еще травой и землей. В нескольких местах порвана, но наметанным глазом Мстислава оценила узор, положенный по вороту и рукавам.

Не простой узор, обережный. И не здешний. Мастерица в этих землях так не вышивали. Стало быть, и впрямь чужак.

В груди заныло что-то тягостное, тоскливое. Мстислава не была настоящей ведуньей, как ее матушка, она унаследовала лишь крохи дара, но порой что-то увидеть удавалось и ей. И вот нынче, когда смотрела она на чужака, ей делалось больно. Что-то в нем было не так. А вот что — она сказать не могла.

Перехватив ее взгляд, незнакомец с досадой тряхнул распущенными волосами, что в лучах закатного солнца отливали яркой медью.

— Меня Вячко кличут, — заговорил он, и вот голос его Мстислава понравился.

Гортанный, глубокий, низкий.

— Приятеля моего... кабан на ловите подрал. Нам бы на ночь приют отыскать. Пустишь в избу? Хоть в клеть?

— Нет, — выдохнула Мстислава, не задумываясь.

И на шаг отступила, еще крепче прижав к себе берестяную бадью.

Чужак запнулся, услыхав ее ответ, словно на стену с размаху налетел.

— Я... я отплачу, — проговорил сквозь зубы и боль. Он повел плечами, поудобнее перехватив юношу, которого держал на спине. — В долгу не останусь.

— Нет, добрый человек, — повторила Мстислава твердо. — Ступай своей дорогой, а ко мне в избу не ходи.

Затем развернулась и побежала. Влетела на крыльцо и, плотно прикрыв дверь в сени, прижалась к ней худыми лопатками, тяжело, загнанно дыша.

— Мстиша? — Лютобор уставился на нее широко распахнутыми глазами. — Кто они? Чего надобно им было?

— Не ведаю, — проговорила хрипло и, войдя в горницу, разом осушила ушат воды.

В горле и во рту пересохло, словно не пила она уже долгое время.

— А хотели чего? — не унимаясь, Лютобор следовал за сестрой по пятам.

— Ночь переждать под крышей.

— А ты?

— Видишь же, — хмыкнула она и провела тыльной стороной ладони по губам, — одна вернулась.