Отстранив брата, она строго велела.

— Ступай, погрей на печи взвару да принеси в горницу.

Затем, бросив на Вечеслава быстрый взгляд, повернулась и пошла к всходу. Он послушно шагнул следом, сам того не осознав.

В горнице Мстислава зажгла лучины, прогнав темноту, и посторонилась от двери, пропуская Вячко, который хромал куда хлеще, чем на подворье, когда бежал по снегу.

— Раны, верно, разошлись, — с укором сказала она. — Снимай рубаху, я погляжу.

— Не разошлись, — буркнул Вечеслав и, припадая на одну ногу, дошёл и тяжело осел на лавку. Сил стоять просто не было. — Не развалюсь, чай, не дитя.

— Ты злишься, — спокойно сказала Мстислава. — Отчего?

— Зачем ты к нему ходила? — вырвалось у Вячко против воли.

Отрезать бы болтливый язык...

— Чтобы попрощаться, — твёрдо повторила Мстислава, но голос у неё всё же дрогнул.

Ладожский десятник опалил её горьким взглядом из-под упавших на лицо волос.

— Я хочу посмотреть на твои раны. Не приведи Макошь, закровят от того, что ты за мной по двору бегал, — решительно произнесла она и сделал шаг к нему.

И тогда Вечеслав резко подорвался ей навстречу, притянул руками к себе и коснулся сухими, твёрдыми губами её — искусанных, тёплых.

Он улыбнулся, как дурак, когда щеку обожгло прикосновение маленькой, но сильной ладони. Глаза Мстиславы метали молнии, казалось, взглядом она могла испепелить десятника, осмелившегося на такое.

Вечеслав залюбовался. И улыбнулся, отчего она ещё пуще осерчала.

— Ты что творишь?! — задохнувшись, прошептала возмущённо и поднесла ладонь — не ту, которой влепила ему пощёчину — к губам. — Совсем стыд позабывал? Мыслишь, коли Станимир... коли я... то на всё согласная?!

Улыбка стекла с губ Вечеслава, словно её не было. Страшные слова Мстиславы звенели в ушах. Он не мог их до конца понять, но всё нутро обуяло чувство неотвратимой, надвигающейся беды. Как бывает накануне битвы, когда знаешь, что завтра придётся схлестнуться с вражеским войском, и неведомо, кто кого одолеет.

— Мстиша, — вырвалось у него само собой.

Протянул неловко руки, чтобы коснуться, но передумал, завёл ладони за спину.

— Я не мыслил тебя обидеть.

— О чём же тогда думал?! — серые глаза-льдинки, глаза-колючки вновь смотрели на него.

Вечеслав сглотнул, кое-как протолкнул застрявший в горле ком и разлепил губы, вдруг осознав, что ни одного путного слова не приходило на ум.

Нахохлившаяся Мстислава, скрестив на груди руки, смотрела враждебно. Того и гляди возьмётся за кинжал да отрежет кому-то уд*...

— О том, что ты мне люба.

Слова эти прозвучали тихо, но в тишине казались громче крика.

Мстислава дёрнулась, будто её хлестнули плетью. Слова его, простые и резкие, выдернули у неё из-под ног землю.

— Что?.. — в её голосе было и недоверие, и ярость, и страх.

Она пыталась смотреть на него гневно, но в этом гневе сквозило что-то иное — смятение, усталость, горечь. Тонкая дрожь пробежала по её губам, и Вечеслав уловил её, хоть она тут же отвернулась.

— Ты мне люба, — повторил Вячко.

Стыдно признать, но давно ему не было так страшно. Верно, в последний раз ладожский десятник так боялся четыре зимы назад, во время битвы под стенами Нового града.

Недоверие и смятение отразились на лице Мстиславы.

— Сразу приглянулась, — он счёл, что молчание — добрый знак, и поспешно заговорил, пока не приключилось что-нибудь похуже. — Ещё когда я знал тебя как травницу Умилу с колючими глазами. Вот, и нынче ты глядишь на меня, словно я чужой.

Мстислава вспыхнула.

— Не серчай, коли обидел. Я не со зла.

Стоять становилось всё тяжелее с каждым мгновением. Пришлось опереться ладонью о деревянный сруб, чтобы не осесть на пол. Но Мстислава стояла, и, пока они говорили, он не сядет на лавку.

— Ты тоже на меня не серчай, — вдруг сказала она. Голос уже не звучал враждебно, скорее тускло и устало, но Вечеслав насторожился.

Невелика беда, когда девка ругается али злится. Всё поправимо. Но совсем другое, когда становится тише воды ниже травы, когда и слова лишнего не скажет, потому как душа у неё уже за тебя не болит, и нет до тебя никакого дела.

— Мстиша, — позвал он ласково и протянул руку. — Погоди. Посиди со мной.

Она кивнула, умудрившись спрятать лицо. Из-за пляшущего света он никак не мог разглядеть её глаза. Шагнув к лавке, Вечеслав тяжело опустился на неё. Помедлив, Мстислава шагнула за ним, но села поодаль, в стороне. Руку протяни — и не достанешь.

Вячко не стал к ней подвигаться. Вздохнув, он мотнул головой, и спутанные волосы коснулись плеч.

— Пойдёшь за меня? Я сватов бы заслал.

Серые глаза-льдинки, глаза-колючки уставились на него в безмолвном изумлении.

— Ну, коли я тебе тоже не противен... — добавил Вечеслав, не услыхав от Мстиславы разумного слова.

Прежде она подобной молчаливостью не отличалась. Иной раз он мыслил, что хорошо бы ей придержать острый язычок. Теперь вот мечтал почти, чтобы сказала хоть что-то. Пусть едкое, пусть колкое. Он бы стерпел. Лишь бы не молчала да не глядела так, словно земля с небом поменялись местами.

— Я не... — сорванным голосом заговорила Мстислава и невнятно махнула рукой, указав на убрус, что покрывал остриженную голову.

Вечеслав решил, что не желает знать, что она имела в виду. Какая она «не». Потому сурово мотнул головой, и — вот уж диво — обычно неуступчивая Мстислава послушно замолчала на полуслове.

— Мне всё равно, — с трудом вымолвил он.

Вестимо, солгал. Ночами он представлял для Станимира самые страшные муки и пытки. Нынче, когда углядел Мстиславу у клети, и пока ещё не понял, что сотник жив, уже решил, что возьмёт её вину на себя. Мол, он его прирезал. Потому что такие, как Станимир, не должны ходить по земле.

Словно почувствовав его ложь, Мстислава криво улыбнулась.

— Я никогда... никогда тебя не попрекну, — горло сводило от злобы, каждое слово давалось ему с невероятным усилием.

Вечеслав весь взмок, рубаха противно липла к спине.

— Это ты нынче так говоришь, — печально сказала она. — А завтра... Завтра в Новом граде тебе напомнят, кто я. И что со мной случилось. Горькая слава облетела всё городище, и рано или поздно она дойдёт и до твоего дома. До твоей семьи.

Она стиснула зубы, и слова вырвались, будто плевок.

— Скажут, что ты привёл к себе... порченую.

Сглотнула злые слёзы и продолжила безжалостно говорить, трясясь от отвращения.

— Скажут, что я... г-гулящая... добрые люди увидят меня подле любого молодца... нашепчут тебе в уши...

Мстислава осеклась, сама пугаясь сказанного. Вячко резко, через боль поднялся и шагнул к ней, так что доски под ногами глухо скрипнули.

— Никогда больше не называй себя так, — сказал он низко и жёстко. — Пусть хоть весь Новый град судачит. Мне всё одно. Я знаю правду. Знаю, какая ты.

Мстислава опустила глаза, пальцы сами вцепились в край убруса, словно хотелось спрятаться за тканью.

Вечеслав шагнул ближе, осторожно, боясь спугнуть. Он сел на лавку — так далеко, что по-прежнему не смог бы коснуться её, протяни руку. Но всё же расстояние между ними стало меньше.

— Я... — голос Мстиславы предательски дрогнул, и всё же она договорила. — Я не знаю, как жить дальше.

Вячко вскинул голову, словно каждое её слово было важнее победы в битве. Мстислава же отвернулась, не решаясь смотреть в его глаза, и добавила уже глухо, почти шёпотом.

— Не жди от меня многого. Но и гнать тебя я... не могу. И не хочу.

Её слова ударили в самое сердце. Вечеслав не сразу поверил, что услышал их — так тихо она сказала, будто и сама боялась признаться. Он хотел бы обнять её, но сдержался. Только ладони сильнее сжал, пряча дрожь.

— Я большего и не прошу, — глухо сказал он, глядя на неё. — Мне и этого... — он оборвал себя, не найдя слова, и просто усмехнулся. — Мне и этого довольно.

Улыбка вышла неуклюжей, почти мальчишеской, но глаза его светились. И Мстислава, заметив то сияние, нахмурилась пуще прежнего, хотела отвести взгляд — но не смогла.