— С тебя семь, подруга, — сказал водитель весело и улыбнулся, но ответной улыбки не получил. Наташа молча сунула ему деньги и вылезла из машины — осторожно, чтобы не задеть руку. Не оглядываясь, она зашла в подъезд. Водитель пожал плечами и уехал, нарочито резко взяв с места.
Наощупь Наташа поднялась на нужный этаж, морща нос от висевшего в подъезде тяжелого тухловатого запаха, достала из сумочки ключи, нашарила замочную скважину и вставила в нее один из ключей. Замок открылся не сразу, и ей пришлось изо всех сил дернуть за ручку. Она отворила скрипнувшую дверь и шагнула из темноты подъезда в темноту квартиры. Тотчас в одной из комнат зажегся свет, и слабый женский голос спросил:
— Кто там? Ты, Наташ?
Наташа молча захлопнула дверь, в притолоке что-то треснуло, и на нее посыпалась пыль. В коридор выскочила мать — заспанная, испуганная, в латанной-перелатанной ночной рубашке, слишком короткой для нее.
— Наташенька?!! Что случилось?!
— Привет… — Наташа облизнула губы, — мама. Ничего не случилось, просто зашла.
— Это из-за Нади, да? Как она там?
Наташа изумленно посмотрела на нее и сообразила, что мать еще ничего не знает — она ведь ей не звонила.
— Надя… Мам, деда Дима у себя?
— Ну конечно, где ж ему быть-то в третьем часу утра?! — мать изумилась еще больше и встревожилась. — Наташа, в чем дело.
За ее спиной появилась еще одна светлая фигура, и тонкий, бесплотный голос сказал:
— Петр опять с дежурства…
— Лина, иди спать! — раздраженно бросила ей мать. — Иди, не стой здесь!
— Ты тоже иди, мама, — Наташа прошла мимо нее и обернулась. — Не волнуйся, все хорошо. Я поговорю с дедом и зайду к тебе. Иди.
Мать что-то сказала, но Наташа, не слушая ее, толкнула дверь в комнату деда, вошла и закрыла за собой дверь на задвижку. Потом нашарила на стене выключатель и зажгла свет.
Она не знала, проснулся ли дед только сейчас или не спал вовсе, но так или иначе, он полусидел на своей кровати в старой пижаме и внимательно смотрел на нее. Одеяло скомкалось у него на коленях, и растопыренные, покрытые пятнами сухие пальцы подрагивали на нем, словно лапки паука-сенокосца.
— Наташенька? — он потянулся, взял с тумбочки очки и одел их, потом пододвинул поближе стакан, в котором плавали его вставные челюсти. — Что случилось?! Почему ты так поздно?!
— Просто, зашла навестить! Разве ты не рад?! — Наташа быстро подошла к окну и резким движением отдернула шторы — сначала одну, потом вторую. Несколько колец сорвалось, и одна из штор провисла. — Одень-ка свои зубы, деда Дима, нам придется много разговаривать, а я слышать не могу, как ты шамкаешь!
— Да что ты такая?.. С Надей что-нибудь? Чего это ты вдруг явилась?! — в голосе деда сквозь тревогу проскользнули знакомые раздраженные нотки. Наташа повернулась, прислонилась спиной к подоконнику, достала из сумки сигарету и закурила. Дмитрий Алексеевич возмущенно закашлялся.
— Ты что это делаешь?! — он ударил ладонями по одеялу. — Не смей тут курить! Немедленно выкинь!
— Ты спросил, что с Надей? — Наташа, глядя прямо в блестящие стекла очков, стряхнула пепел на чистый потертый палас. — С ней уже ничего. Она умерла.
— Что?! Да господи ты боже, как умерла?! Когда?!
Наташа опустила голову, не в силах смотреть на то, что творится в глазах ее деда.
— Ты только одного не учел, — тихо сказала она. — Надя все записывала. И то, что ты ей тогда сказал, она тоже записала. То, что ты ей сказал, помнишь? Перед тем, как ты убил ее!
Дед дернулся, и его пальцы задрожали на одеяле, и сам он затрясся от ярости.
— Ты думаешь, что говоришь?! Я убил… Да как у тебя язык…
— Ну, не сам убил, конечно, — перебила его Наташа, продолжая смотреть в пол, — ты послал ее на дорогу. Ты все понял и послал ее на дорогу. Ты знал, что она ее не отпустит. Она завязла в этой истории слишком глубоко, она слишком многое узнала, и ты знал, что еще немного, и она все мне расскажет. И ты знал, что дорога тоже это знает. Что там, на дороге?! Ради чего все это?!
— Ты спятила! — рявкнул Дмитрий Алексеевич. — Убирайся вон из моей комнаты!
Наташа вытащила из сумки записную книжку, открыла ее на нужной странице и начала читать ровным голосом:
…Дмитрий Алексеевич сказал, что сильно обеспокоен Наташиным психическим состоянием. Вот уже несколько дней, едва оправившись после того случая с Игорем, она каждый вечер уходит к дороге и сидит возле нее подолгу, до глубокой ночи — она рассказала об этом только ему — даже Пашка не знает и волнуется — не может понять, куда по вечерам девается его жена. Наташа сказала, что хочет поставить какой-то эксперимент. Вот негодяйка, и она ничего мне не сказала! Дмитрий Алексеевич крепко отругал меня за то, что мы вообще ввязались в эту историю.
Я сказала, что поговорю с Наташей, но он ответил мне, что это бесполезно — он уже пробовал. Наташе нужен врач и возможно не один. Он сказал, что ее нужно каким-то образом отпугнуть от дороги раз и навсегда, но я уже и не знаю, чем, если она, столько раз пуганая, ходит туда одна по ночам. Отпугнуть — как ее отпугнуть? Разозлить? Расстроить? И чтобы все это смешалось с дорогой… И мы почти одновременно подумали про Пашку.
Дмитрий Алексеевич сказал, что план неплох — так я, возможно, одним ударом убью двух зайцев. Только сделать это нужно как можно быстрее — лучше сегодня. Если уж принимать все так всерьез — мне на дороге ничего не угрожает, Пашке — тем более.
Чем дольше я разговаривала с Наташкиным дедом, чем дольше я сидела в его комнатке, тем прекрасней казалась мне эта идея, которую я поначалу, честно говоря, посчитала все-таки нелепой и достаточно жестокой, но Наташка тоже хороша, потому что…
Наташа сжала губы, резко захлопнула книжку, подняла глаза и вздрогнула. На нее смотрел истинный Дмитрий Алексеевич Чистов, уже не пытавшийся скрываться ни за фальшивым сочувствием, ни за раздражением, ни за въедливой старческой злостью, ни за снисходительно-презрительными усмешками. Всегда бледные и невзрачные глаза за стеклами очков пылали диким безумным огнем, а на дрожащем морщинистом лице смешались ужас и ненависть, захлестывающие друг друга и растекающиеся по воздуху прочь, вокруг, не в силах уместиться в объеме своем на лице одного единственного человека. Он уже не полулежал, а сидел на краю кровати, откинув одеяло и свесив тонкие ноги, и его губы искривились в страшной подрагивающей гримасе, живо напомнившей Наташе Неволинские картины — все самые жуткие и немыслимые по омерзению и живости своей образы — уж не родились ли они из этого сумасшедшего изгиба губ? Из деда выглянуло какое-то другое существо — дикое и опасное, и Наташе захотелось убежать из комнаты, махнув рукой на все свои вопросы, но она осталась стоять и смотреть, чувствуя, как и в ней разгорается злость и ненависть — не менее опасные. От них было весело и жарко, они опаляли глаза и пальцы, и это было то, что ей нужно. Любовь к работе и ненависть к тому, над чем работаешь — вот в чем была сила Неволина и вот что утягивало его в темноту все дальше и дальше, и она тоже уже шагнула туда, и в этом была своя прелесть. Свое наслаждение. Свое очарование. Очарование властью. Хочешь — исцели, а хочешь — убей!
Сигарета догорела и обожгла ей руку. Вздрогнув, Наташа уронила ее, потом нагнулась, подняла и выбросила в открытое окно. Тотчас же в дверь требовательно и громко постучали.
— Наташа?! Папа?! Откройте! Что вы там делаете?!
— Надя настолько тебе мешала, что ты даже Пашкой решил пожертвовать, чтобы от нее избавиться, да? — спросила Наташа с кривой усмешкой. — Ты ведь только недавно понял его ценность — решил, что он меня сдерживает… Огорчу тебя, вряд ли он смог бы долго меня сдерживать! Чему быть, того не миновать — знаешь пословицу? Я только не могу понять — почему Надька так с тобой откровенничала? Только ли потому, что ты умело разыгрывал перед ней добренького, обиженного злобной внучкой дедушку?! И почему, оказываясь в твоей комнате, ей так хотелось делать всякие гадости?!
