На соседнюю скамейку присели две женщины среднего возраста, ухоженные и хорошо одетые. Одна из них натерла ногу только что купленной босоножкой и, сняв ее, начала жаловаться подруге на то, что ей вечно не везет с обувью, и на то, что сегодня муж опять отдал вторую машину «этому рохле Куликову» — мол, у них дела, а жена опять должна пешком ходить да на такси тратиться. Слушая ее краем уха, Наташа чуть прикрыла глаза, начиная дремать. На колени ей упал пожелтевший кленовый лист, и все глубже погружаясь в мягкие растворяющие воды сна, Наташа лениво подумала, что уже почти середина сентября, скоро год скатится к концу, а что будет тогда с ней — начнется она опять вместе с новым годом или исчезнет в прошлом вместе со старым? Сколько она еще сможет прожить без работы, как долго будет сходить с ума, увидев чистый лист — чью-то пустую клетку? Сколько, сколько… как… Мысли начали путаться, рваться. «Бур-бур-бур, машина, бур-бур, — смутно слышалось рядом. — И опять какой-то бабец… бур-бур-бур… так я говорю ему… бур-бур-бур…» Наташа вздохнула и чуть передвинула голову, пристраивая ее поудобней. И вдруг встрепенулась.

— Я, Вер, уже и не знаю что делать — это ж никакой возможности нет. Ну все тянет, все… и как какая-то копейка появится — сразу к своим проклятым автоматам несется и все просаживает! На второй курс еле-еле переполз! Целыми вечерами там торчит — только и слышно от него: «Пошпилять, пошпилять!» Я не знаю… Валерка его убьет скоро! Он позавчера у него опять сто баксов спер и все просадил! Я не знаю, Вер… он почти ни с кем не общается, девчонки у него нет… только, блин, автоматы! Хоть к батарее приковывай!

— Ты скажи спасибо, что он не колется и не в казино играет, хуже было б! Может, его врачам показать — знаешь, из этих?..

— Да пробовали, приезжал тут недавно один хрен… забыла, как его… Ну и что! Бабок ему шлепнули, а толку?! Что-то там про поле объяснял… что-то про какие-то дыры, притяжение… Фигня все эти целители, проще руки пообрубать… я не знаю! Скоро уже весь дом вынесет. Ты что думаешь — я уже выхожу куда — все золото с собой — дома же невозможно спрятать и у матери тоже нельзя. А таскать — страшно. Валерка его скоро из дома выгонит к черту! Борька ведь уже даже интересовался, сколько за нашу тачку выручить можно бы было — представляешь.

Наташа осторожно скосила глаза на говорившую. Это была полная женщина лет сорока пяти в длинном бирюзовом платье и с пышной прической. Поблескивая массивным обручальным кольцом и не менее массивным перстнем, она курила длинную сигарету, отставив мизинец и безы-мянный палец, и казалась очень расстроенной.

Через несколько минут подруги встали и пошли прочь от кинотеатра, оживленно переговариваясь. Наташа поспешно надела босоножки, схватила сумку и двинулась следом на почтительном расстоянии.

Некоторое время она бродила за ними по обувным и парфюмерным магазинам, а потом минут тридцать терпеливо сидела на скамеечке возле дорогого летнего бара, пока женщины обсуждали сделанные покупки, откушивая мороженое и попивая прохладный ананасовый сок. Наконец женщины распрощались, и, отбросив недокуренную сигарету, Наташа последовала за бирюзовым платьем. Женщина шла неторопливо, даже как-то лениво, и Наташа едва сдерживалась, чтоб не кинуться, не остановить ее и не поговорить немедленно, но они шли по людному району, и заводить разговор здесь не следовало.

Бирюзовое платье ненадолго задержалось возле цветочниц, приобрело большой букет розовых и ярко-оранжевых герберов, перешло дорогу и наконец-то направилось к длинному стройному ряду девятиэтажек. Дождавшись, пока оно зайдет во двор, Наташа догнала его и, слегка задыхаясь, произнесла:

— Простите, можно вас на минутку?

— Зачем это? — надменно спросила женщина, слегка повернув голову, но не остановившись.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Если это соцопрос или ты что-то продаешь, тогда — до свидания!

— Я хочу поговорить о вашем сыне.

Женщина резко остановилась, быстро и тщательно ощупала ее взглядом сверху донизу, потом спросила с легким беспокойством:

— А что мой сын?

— Может, мы присядем?

— Ты кто такая? — она вдруг резко отвела взгляд. — Сколько он тебе должен?

Наташа успокоила ее и кое-как уговорила сесть на одну из скамеек. Женщина закинула ногу за ногу, внимательно и в упор глядя на Наташу ярко накрашенными глазами. Букет она положила на колени.

— Недавно, возле кинотеатра, вы и ваша подруга сидели неподалеку от меня, и так уж получилось, что я случайно услышала ваш разговор — то, что вы рассказали о своем сыне. Он играет, да?

Лицо женщины дернулось, и Наташе показалось, что та сейчас ее ударит. Женщина вскочила, уронив цветы, но тут же опустилась обратно.

— И что?! — ее голос слегка дрожал. Она наклонилась и начала собирать герберы. — Из-за этого ты шла за мной аж оттуда?! Тебе-то что за дело?!

— Я могу попробовать вам помочь.

— Так, — женщина встала и махнула рукой в сторону. — А ну пошла отсюда! Теперь-то понятно! Ты из этих целительниц чи колдунов, которые не умеют ни хрена, а строят из себя неизвестно что! Только и умеют, что бабки драть! Спасибо, проходили!

— Я не возьму с вас никаких денег, — мягко сказала Наташа. — Только мне нужно будет посмотреть на вашего сына, и тогда я скажу — смогу что-то сделать или нет.

Они проговорили минут пятнадцать, и женщина вначале ощетинивавшаяся, постепенно успокоилась. Не то, чтобы ее подозрения улеглись — нет, то же обстоятельство, что Наташа не желала назначать цену, насторожило ее еще больше — она считала, что когда люди говорят, что им ничего не нужно, то, как правило, на деле заберут все. Наташа еще раз пояснила: потом, если все пройдет удачно, женщина сможет найти ее и заплатить. А может и не заплатить — это ее личное дело.

— Мы придем не одни! — угрожающе заявило бирюзовое платье, которое, как уже знала Наташа, звали Людмилой Тимофеевной. — И не думай, что тебе удастся как-то нас развести. Почему бы сразу не назначить цену?

— Не в моем праве оценивать это, — тихо сказала Наташа. — Оцените сами, если будет что оценивать. И если захотите. Мы не в магазине.

— Ты не похожа на целительницу, — заметила Людмила Тимофеевна уже более дружелюбно. — Ты очень странная… но, может, это и хорошо, что ты не пыжишься и не строишь из себя… Ладно, ты посмотришь на моего сына. Как же ты будешь его лечить? Делать пассы? Лечить биополе? Или… как это… полоскать ауру? Или ты по колдовству?

Наташа покачала головой. Женщина хотела спросить еще что-то, но тут увидела идущего через двор невысокого плотного парня в шортах и футболке и закричала так громко, что у Наташи зазвенело в ушах:

— Борька! Иди сюда! Быстро!

Борька неохотно повернул к ним. Когда он подошел, Наташа подумала, что видит верно самого не выспавшегося человека в мире. Парень не удостоил ее взглядом, а недовольно посмотрел на мать.

— Ну, чего?

— Постой здесь минуту. Эта милая девушка хочет на тебя посмотреть.

— Что я — картина?! — хмуро пробормотал Борька. — Слушай, ма, у меня дела!

— Я знаю твои дела! Стой и не дергайся! — отрезала мать и повернулась к Наташе. — Ну, как? Подходит?

Наташа уже сняла очки и смотрела на стоявшего перед ней человека, и чем дольше она смотрела, тем шире становилась улыбка на ее лице. На мгновение весь мир исчез и исчез Борька, и за ним, словно за отодвинутой занавеской, она увидела иную реальность, похожую на заповедник, населенный диковинными существами — одно, другое… а вот и то, которое ей нужно — темное, хищное, желанное. Наташа, удивленная и испуганная, вцепилась в скамейку, тяжело дыша. Раньше такого не было — раньше она всегда видела только какое-то одно качество, один порок — теперь же она видела все — и доминирующий, огромный, и более мелкие, даже незначительные, и даже какие-то светлые черты. Она вдруг словно увидела внутренний мир человека в разрезе — и основной верхний слой, закрывающий собой все остальное, и глубинные слои, давно ушедшие с поверхности, а может, и никогда не находившиеся на ней. Акула, чей плавник выступает из воды, и донные животные, никогда не видевшие солнца. И все вместе, все видимы в одном человеке. Такого не было никогда.