— Да пошел ты! — в отчаянье сказал Костя, снова закрывая глаза. В его голове довольно смутно начали вырисовываться брюки, которые были на нем в последний вечер. Проще простого — свободные по всей длине, с защипом, темно-синий меланж... Хотя вообще-то это брюки от костюма, пиджак он оставил на работе... Нет, бросил в машину после. Самый обычный костюм от "Donatto", ничего такого. Пиджак свободный, однобортный... а чего он его не надел... кажется, что-то там было с рукавом. Рубашка... что-нибудь обыденное, в вертикальную полоску... серую... это чудо сейчас наверняка опять наденет на себя какой-нибудь мешок до пола... не отвлекаться... и при чем тут рубашка, с брюками разберись! Итак, защипы, темно-синий меланж... может, лучше сделать рубашку с бледно-голубой полосой... и ярко-синий с искрой боссовский галстук...
— Ух ты, — восхищенно сказал Георгий, — это чего такое?!
Судя по его голосу, на Косте образовалось нечто из ряда вон выходящее, и открывать глаза ему тут же расхотелось. А раздеться вполне можно и с закрытыми глазами. К чему унижать свое достоинство, разглядывая мужественного Константина Денисова в каких-нибудь рюшечках и бантиках или вовсе в драпировке из рыболовной сети? Все же он приоткрыл глаза, посмотрел, после чего тихо сказал:
— Я на улицу не пойду.
— Да кто ж тебя спрашивает?! — веселился наставник, и в этот момент, как назло, персона, уже полностью готовая и выглядящая ничуть не лучше, чем вчера, вышла в прихожую и деловито принялась натягивать сапоги.
— Эй, эй! — в панике воскликнул Костя, снова покосившись на свое отражение. То, что взглянуло на него из зеркала, превзошло все его ожидания. Он был облачен в некий балахон без рукавов, сильно расклешенный книзу и плиссированный по всей длине. Балахон состоял из лоскутов темной костюмной, ярко-синей шелковой и светлой в полоску тканей разных размеров, сшитых друг с другом в абсолютном беспорядке. С левой стороны на подоле почему-то красовались два рубашечных манжета. Костя повернулся, отчего его наряд привольно колыхнулся, и узрел на своей спине змейку чудовищной "молнии", шириной почти с ладонь. Балахон доходил ему до щиколоток, и из-под лоскутного подола кокетливо выглядывали зеленый и кремовый носки. В этом наряде Константин Денисов нисколько не походил на Константина Денисова. Больше всего он походил на какую-то жуткую самоварную куклу.
— Я ж тебе говорил, что каждую вещь нужно представлять отдельно, — пожурил Георгий не своим, тонким птичьим голосом. — Конечно у тебя получилось месиво! Но ты не расстраивайся — с первого раза ни у кого не получается что-то путное... Эй, эй! — он схватил за руку Костю, уже вознамерившегося содрать с себя созданную им одежу. — Иди уж так... Снимешь — и все увидят твои трусы!
— Уж не знаю, что и хуже! — Костя попытался вырваться. В этот момент Аня застегнула свой пуховик и решительно двинулась к двери. — Эй, стой! Куда?!
— В самом деле не идти же тебе голым? — Георгий подтолкнул его следом.
— Голый я всяко лучше выгляжу, чем в этом!.. А ботинки?!
— До следующего раза! — Георгий наклонился, и Костя только сейчас заметил, что в углу возле двери свалены какие-то вещи. Ему в глаза сразу же бросилось весло — самое обыкновенное деревянное лодочное весло, с наполовину срезанной рукояткой. Срез был остро заточен, а на лопасти с правой стороны тянулось несколько трещин. Весло выглядело и смешно, и грозно одновременно, но прежде чем Костя успел поинтересоваться, на кой черт оно сдалось покойному фельдшеру, Георгий сунул ему в одну руку брезентовый собачий поводок без карабина и заклепок, а в другую — банальную скалку, всю сплошь в щербинках, словно этой скалкой кого-то усердно охаживали в течение нескольких месяцев.
— Какого... - успел сказать Костя, машинально приняв нелепые предметы, и тут его уверенно рвануло к двери. Внезапно Денисову пришло в голову, что если он представит дверь препятствием, то ему удастся остаться дома, но Георгий, влет раскусивший его замысел, быстро произнес:
— И не вздумай — только зря головой долбанешься!
не препятствие, не препятствие
Костю вынесло на лестничную площадку, и он попытался было ухватиться за перила, чтобы содрать с себя кошмарный наряд
лучше уж и в самом деле голым, чем таким посмешищем
но его тут же потянуло к лестнице. Персона уже топала сапогами по нижним ступенькам, от подъездной двери ее отделяло всего ничего, а там, за подъездной дверью...
Господи, что ж там теперь?!
— Извини, это пока все, что мне удалось достать, — Георгий кивнул на врученные им вещи, забрасывая на плечо моток толстой веревки и небрежно помахивая веслом. — Да и те тебе вряд ли сегодня пригодятся — ты большей частью будешь по сторонам глазеть! Первый день — самый опасный!
— Зачем мне поводок и скалка?! Эта баба — повар в кинологическом центре?!
— Это твое оружие, болван! И запомни — предметы нашего мира сквозь предметы их мира не проваливаются, в отличие от нас.
Костя хотел было расхохотаться, но тут, шагнув с последней ступеньки, почти по щиколотку погрузился в сигареты, которые покрывали площадку первого этажа толстым слоем. Местами сигаретный ковер был смят, местами взрыт, у стен же громоздились совершенно нетронутые сигаретные барханы.
— Елки! — с отвращением сказал Георгий. — Да тут не убирали месяцев шесть! И что за уроды у вас тут в подъезде дымят?!
У нас!
Ошеломленный Денисов никак не успел отреагировать на эту фразу — его уже тащило к железной двери. Он успел только заметить, что у сигарет нет фильтров, и они имеют ту же размытую призрачность очертаний, что и сигареты в пепельнице Ани, а потом спешащая на работу персона вытащила его в тусклое зимнее утро нового мира.
Снега не было, но, судя по подмерзшей земле и ледяных оконцам в выбоинах тротуара, погода стояла холодная. Вокруг остатков скамейки ковыляли хмурые голуби. На иглах кривобоких сосенок остро серебрился иней. По разбитой дворовой дорожке брел куда-то облезлый кот, хромая на заднюю лапу и отчаянно зевая, и большая стая дворняг, ежащаяся и скребущаяся под старой черешней недалеко от мусорных баков, поглядывала на него с задумчивым раздражением. Ветер привольно гонял взад-вперед по двору полиэтиленовые пакеты и смятые флаеры супермаркетов, по-летнему зеленые, несмотря на декабрь, кленовые и акациевые листья, птичьи перья, собачью шерсть, чей-то прозрачный лиловый шарфик, создавая из всего этого настоящую метель — метель призрачных вещей, пеплом покинувших мир живых, но и в новом денисовском мире так же покорно взлетающих на ладонях неспокойной воздушной стихии. А мимо подъезда, только что выпустившего в утро персону Анну Лемешеву, ее взбешенного хранителя и его чрезвычайно веселого наставника, неспешно шла какая-то женщина. Женщине было лет пятьдесят, в одной руке она держала пузатый пакет, а в другой — поводок, на конце которого суетливо перебирал лапками-спичками пинчер, облаченный в вязанный комбинезончик. На правом же плече женщины, забросив ногу на ногу, преспокойно восседал серьезный усатый господин в серебристом костюме-тройке, сверкающих туфлях и мягкой фетровой шляпе, надвинутой на одну бровь. За спиной господина на веревочных креплениях болтался самый обыкновенный древесный сук длиной с полруки, что несколько перекашивало его элегантный внешний вид. Господин читал газету, что-то бормоча себе под нос. Заметив потрясенный Костин взгляд, он поднял голову и неприветливо сказал:
— На что ты уставился?!
— Да я... — обалдело начал было Денисов, но тут из-за угла дома, хихикая, болтая и вовсю дымя тонкими сигаретками выскочили две юные, легкомысленно одетые особы. На плече каждой восседало по одной, не менее юной и не менее легкомысленно одетой особе, которые также болтали и дымили сигаретками. Хранительницы — он понял это сразу же, хотя и не знал, откуда у него взялось это понимание. И девчонки, и серьезный господин — все они были хранителями. Внешне они ничем не отличались от хранимых персон — и все же были другими. Костя просто это знал. И вовсе не потому, что они так ловко ехали верхом на своих персонах, что уже само по себе было крайне странно.
