Слишком замерзла, измучена и держится только на упрямстве, стиснув зубы до боли, потому что мнит себя последней преградой. Их маленький мир на двоих неизбежно ломается, в пыль крошится, не дождавшись появления третьего: каждый выбрал свою правду.

Словно почувствовав на себе горящий взгляд Кота, девушка попыталась обернуться, но Ши Мин стремительно прыгнул вперед. Скованные холодом мышцы повиновались ему едва ли вполовину, но удара Ду Цзылу избежать не смогла. Кинжал плашмя обрушился на острие, выбивая его и едва не выворачивая запястье девушки: с негромким возгласом она выпустила шпильку и отшатнулась назад, прямо в цепкие объятия Кота.

— Я не хотел, чтобы ты видела это, — глухо пробормотал Ду Цзыян и растерянно потер ладони, пытаясь избавиться от кровавой корки.

Мастер скорчился на полу и дышал хрипло, со свистом; он терял силы и больше не мог удержать морок. Липкие нити наведенных снов выскальзывали у него из рук, и проклятый меч пробуждался с гулом и гневом. Жажда крови пеленой повисла в воздухе.

— Я не был достойным императором. — Ду Цзыян рассеянно потянулся к мечу. Ду Цзылу рванулась к нему, и Кот едва не выпустил ее из рук. Ши Мин торопливо шагнул наперерез, стиснув узкие плечи стальной хваткой; от тела девушки исходил яркий панический жар. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза, и в зеленой глубине этой было даже не проклятие, а безмолвное море оглушающей ненависти.

Она больше не пыталась вырваться. Никто не мог вмешаться, никто не мог встать между Ду Цзыяном и его решением, даже она — но если бы можно было взглядом убить, то Ши Мин уже валялся бы на полу со вскрытым горлом.

Низкий гул ветра становился все громче. По стене зазмеилась глубокая трещина, надвое разделив выложенную яркими камнями карту империи. Меч пел с той же глубокой яростью стихии, его лезвие дрожало и исходило тяжелым черным дымом.

Бестрепетно погрузив ладонь в дымные вихри, Ду Цзыян сжал рукоять.

— Достойным… Я не знаю, как стать им. Я должен был защитить страну, но дал ей развалиться на части. Уничтожил семью, едва не погубил брата. Взял на себя ответственность за тебя, но на самом деле это ты защищала меня. Заставляла подниматься снова и снова, научила сражаться не с врагами, но с самим собой. Даже смерть свою я попытался переложить на чужие плечи.

Подняв глаза, он виновато кивнул Ши Мину:

— Я знаю, что ты не хочешь убивать меня. Ни в чем не винишь, но все-таки ненавидишь. Я должен был сделать это сам, только…

Зачарованно глядя на клинок, старший Дракон правой рукой поднял его в воздух, а левой поддержал лезвие. Притихший меч стал будто меньше и легче, подстраиваясь под его ладонь.

— Только это будет долго и страшно, — негромко договорил Ду Цзыян и усмехнулся. — Не так-то просто убивать себя. Надеюсь, хотя бы это я смогу сделать достойно.

— Стой, — напряженно бросил Кот. Уши его поднялись торчком и мелко дрожали; неосознанно он потянул девушку за собой, не то оттаскивая подальше, не то пытаясь спрятать за собственной спиной. — Брось его. Брось меч.

Ду Цзыян непонимающе поднял взгляд. Его янтарные глаза потускнели и приобрели темно-красный оттенок.

— Брось! — суматошно выкрикнул Кот и с силой оттолкнул Ду Цзылу в сторону Вэй Чиена. Слепой музыкант едва успел выставить руки и рухнул на пол вместе с девушкой.

В голосе Кота прозвучала не уверенность, а какое-то предчувствие; подчинившись этому приказу и собственному чутью, Ши Мин выдернул из рук Ду Цзыяна меч и отбросил его в сторону.

С протяжным звоном клинок врезался в колонну и рассыпался на десятки частей. Обломки стрелами брызнули во все стороны. Черный дым клубами взвился вокруг остатков меча и осел грязными хлопьями сажи на выстуженный пол; на секунду показалось, что все закончилось.

Серое полилось постепенно, как сочится вода сквозь пробитое днище лодки. Поднялось выше, стирая за собой все цвета, липким бесцветьем скрыло узорчатые основания колонн. В этом мерном колыхании мнилось что-то настолько чуждое и пугающее, что невозможно было сдержать себя и не поддаться оглушающему чувству нависшей прямо над головой опасности.

Это не дым и не пепел — что-то иное, неосязаемое, не имеющее очертаний и описаний; оно появлялось из потускневших обломков меча, и хрупкий металл истаивал, как масло на раскаленной сковороде.

Орудие не могло быть разрушено извне, но оно разрушено, уничтожено безо всякой жертвы: только рукоять все еще угадывалась под блеклыми волнами, но в ней не осталось ни силы, ни свечения.

Инструмент разрушен, и сотни духов постепенно просачиваются оттуда, где были заперты.

Стопы опалило жаром: сухим и щекочущим, каким обжигал ветер в пространстве меча. Иней на окнах таял, потоками слез стекая по стеклам.

Вэй Чиен бросился к выходу, грубо волоча за собой девушку. На его лице был написан страх, губы беспрестанно двигались, но слов никто не услышал. Ду Цзыян оглянулся беспомощно. Он тоже понял все разом: и что жизнь ему не то оставили, не то брезгливо отбросили, не принимая жертвы, и что потоки серого куда опаснее и страшнее, чем могли показаться на первый взгляд.

Тысячи измученных душ, насильно запертых в безвременье и пропитанных желанием отомстить, в одной комнате с тем, кто обрек их на муки.

Не успею вытащить. Не успею.

Кожа Юкая была холодной и бледной, никак не согреваясь даже в иссушенном сером мареве, поднимавшемся все выше; ему было трудно дышать, и треугольник над губами посинел. Посинели и губы, и крылья носа, и ногти: эту синеву Ши Мин начал ненавидеть с одним коротким ударом сердца. Он постарался закутать лицо Юкая безжалостно оторванным рукавом, не зная, спасет ли ткань от этого удушья.

Мастер хрипло закашлялся, и Ду Цзыян попытался приподнять его голову, чтобы дать вдохнуть хоть немного воздуха. Кот в растерянности поджал под себя одну ногу, глядя на серое дымное море; услышав надсадный кашель, он подобрался и бросился к Ду Цзыяну. Поднимать истекающего кровью Ло Чжоу было поздно, души лишь прибывали, и конца им не было видно.

Стянув запятнанную кровью рубашку, Кот сложил ее в несколько раз, опустился на колени и с выражением упрямой решимости прижал к лицу Мастера.

Серое море пошло волнами и расплескалось по стенам, а потом с воем изнутри разорвалось, разом заполонив комнату до самого потолка и накрыв людей с головой.

Вокруг свистело, и рвалось, и трещало, словно вмиг налетела песчаная буря. Нестерпимый жар заставлял Ши Мина плотнее вжимать лицо в грубую ткань, сберегая глаза; одежду тянуло и дергало, будто ветер внезапно отрастил себе сотни рук.

Остатки воздуха тлели под ребрами, но мир вокруг перестал быть пригодным для хрупкой человеческой жизни. Скорчившись, Ши Мин с отчаянием попытался втянуть хоть какие-то крохи для дыхания из складок одежд Юкая. Тело бывшего ученика все еще оставалось прохладным, будто окружающий жар вовсе его не касался; за эту спасительную прохладу и цеплялся Ши Мин, пока гулко стучащее от удушья сердце поднималось все выше.

Изгнанные души подрастеряли свою мстительность и не бросились рвать своего обидчика на части. Ши Мин надеялся только, что холод, сменившийся жаром, не нанесет слишком больших повреждений; с трудом высвободив руку, он нащупал заострившееся лицо Юкая и натянул ткань повыше, до самых волос. Воздуха эта повязка не очистит — нечего очищать, — но кожу от ожогов должна сберечь.

Только бы бурю переждать и не умереть здесь, с окровавленными от потустороннего воя ушами и лицами, изуродованными удушьем. Гибнуть на пороге победы слишком обидно.

Любая смерть обидна, которую успел осознать и почувствовать.

В глазах заплясали цветные круги, тело с сиплым пугающим звуком пыталось втянуть в себя хоть каплю воздуха. Грудь изнутри забилась раскаленным песком, и мысли в голове пришли в хаотичное движение, путаясь и сталкиваясь между собой. Хотелось сжаться в клубок, уменьшиться до небытия.

Ладонь одеревенела. Тяжелая и непослушная, она двигалась сама по себе и кренилась то вправо, то влево; жар иглами колол кожу. Стиснув зубы, Ши Мин дотянулся до плотной ткани оторванного рукава и сжал ее.