– Что с тобой? – поинтересовалась я, глядя, как Андрей медленно и неловко опускается обратно на лавку.

– Ерунда, – отмахнулся он, – пуля слегка поцарапала голову. Но крови, говорят, текло много, вот лекари и повезли меня сюда.

Ага, точно, ерунда. Если б сам Лисовский не находился без сознания всю дорогу до Беззабот, обязательно так бы и сказал лекарям.

Я села на лавку по другую сторону стола, напротив него.

– Я не знала, что она твоя дочь, Андрей, – кажется, политесы нам уже ни к чему. – Ты вообще не говорил, что у тебя есть дети.

– Только Мари, – глухо произнёс он. Вдруг добавляя: – Её мать была француженкой, актрисой, играла в столичном театре. Я даже не знал, что она на сносях. Потом наезжал временами, приносил гостинцы. Жюли умерла той весной, и я забрал девочку. Поселил в старом дедовском поместье. Там никто давно не живёт, почти всю землю продали соседям. Но дом ещё добротный, слуги присматривали.

Ага, сбагрил подальше в глушь, чтобы знакомые не проведали о незаконнорожденном ребёнке. Хорошо, хоть забрал, а не бросил на произвол судьбы. Значит, совесть у Лисовского всё-таки есть.

Однако жалеть его, излагая отретушированную версию событий, я не собиралась.

– Я нашла твою дочь ночью в лесу, она знала только своё имя и говорила исключительно по-французски, потому что слуги убили её гувернантку. Чуть ли не у неё на глазах. Может, хотели и Машку, но она убежала в лес.

Слова достигли цели, Андрей побледнел ещё больше.

– Ты спасла её, – выдавил он. – Спасибо.

– Да, спасла. Рада, что ты это понял, надеюсь, больше обвинений не последует.

– Я был не прав, – повинился он, – прости, если сможешь, и не серчай. Не ждал, что ты и есть та самая Кати, о которой она жужжала.

– Я не сержусь, – улыбнулась, представляя, как Машка взахлёб делится с ним новостями. – Андрей…

Его имя прокатилось по языку мягкой, приятной вибрацией.

Он поднял на меня взгляд. Было ужасно сложно задать вопрос, но я не могла жить в неизвестности.

– Ты заберёшь у меня Марусю?

Он с пару мгновений просто смотрел на меня. Понимаю, так далеко ещё не заглядывал. А потом Андрей отвёл взгляд, и это послужило тревожным звоночком.

Значит, заберёт.

– Я сейчас даже себя забрать отсюда не могу. Эти коновалы говорят, ещё дня два тут продержат, прежде чем смогу в строй вернуться.

– Ты собираешься вернуться на войну? – для человека, которого привезли вчера без сознания и который морщился от резких движений, Лисовский был слишком уверен.

– Разумеется, я ж не могу тут отдыхать, когда мой эскадрон в самой гуще.

А, ну понятно, копьё в спине не мешает спать. Или тут скорее пуля в голове.

– Как твоя нога? – мне не хотелось слушать, как человек, уже дважды раненый, снова рвётся в бой.

Не понимаю это мужское желание сократить себе жизнь. Ты едва стоишь на ногах, какой бой? Ах, простите, я забыла, гусары же ездят на лошадях, тут ноги не нужны.

Андрей вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь, прерывая поток язвительных мыслей. Да и вообще всяких мыслей. Его прикосновение, как и прежде, действовало на меня гипнотически. Лишало воли, разума и желания продолжать спор.

Я словно со стороны наблюдала, как переплетаются наши пальцы. Чувствовала слегка шершавые подушечки на своей коже.

– Катя… – произнёс он тихо, с той лёгкой хрипотцой, что заставляла мурашки бежать по позвоночнику.

Я ничего не ответила. Во рту пересохло, не позволяя издать и звука. Я могла только смотреть на него.

– Катя, я был груб с тобой. Это от неожиданности. Ты простишь меня? – его негромкий баритон завораживал.

Наверное, именно так дудочка индусского фокусника действует на королевскую кобру, заставляя выбираться из уютной корзинки и смотреть ему в глаза.

– Простишь? – повторил он.

Кобра сложила капюшон и кивнула. Разве можно не простить, когда спрашивают, нежно поглаживая твои пальчики?

Произошло недоразумение. Андрей решил, что я лгала ему, скрывая Машку. Наверное, в такой ситуации я бы тоже вспылила.

– Кать, иди сюда, – он похлопал по лавке рядом с собой и одновременно потянул меня за руку.

Кобра поднялась и поползла к дудочнику. Села рядом.

– Я думал о тебе, – прошептал он, убирая с лица выпавшую из узла прядку.

Коснулся уха, щеки, провёл тыльной стороной пальцев по моей шее, заставив порывисто вдохнуть. Когда его лицо начало склоняться к моему, я подумала: «Ну наконец-то!». И закрыла глаза.

Однако мгновения сменяли друг друга, отсчитываемые частыми ударами моего сердца, а поцелуя так и не последовало. Пришлось глаза открывать, чтобы разобраться, что происходит. Возмутиться не успела, потому что он спросил:

– Позволишь тебя поцеловать?

Ох, уж эти недогадливые мужчины. Я мысленно закатила глаза и вместо ответа потянулась ему навстречу.

– Papa, pourquoi tu embrasses Katie? Vousallezvousmarier?[39]– тонкий голосок застал врасплох.

Я попыталась вскочить, но поза для этого была не самой удобной, к тому же Андрей обнимал меня, крепко прижимая к себе. Вырвавшись из объятий, я потеряла равновесие. Одной рукой схватилась за плечо Лисовского, а другую выставила вперёд в поисках опоры. Наткнулась на левое бедро и крепко вцепилась, чтобы не упасть.

Андрей застонал мне в ухо и, обхватив мои плечи, отстранил от себя. Что это с ним? Опустив взгляд, я смотрела на его ногу, скрытую штаниной. В этом месте как раз находилась рана, которую я зашивала. Но она должна уже подзатянуться. Я дала Лисовскому хорошую заживляющую мазь. Если только швы снова не разошлись.

Спросить я не успела, он опередил меня, отвечая малявке.

–J'ai embrassé Kati par gratitude. Elle t'a sauvé[40].

– Elle sera ta femme et ma mère?[41]

– Так, хватит, – перебила я их диалог. – Говорите, пожалуйста, по-русски. Я не знаю французского.

– Не знаешь? – удивился Андрей.

– Кати ничего не помнит… – похоже, Машке хотелось рассказать эту историю целиком. Но я снова не позволила.

Лисовского наверняка заинтересует исчезнувший за пару месяцев шрам. И что я ему скажу?

– Травма головы, – легкомысленно отмахнулась я, почти так же, как прежде и сам Андрей говорил о своём ранении. А затем, будто только что вспомнив, спросила у малявки: – Маш, а вы с Васей идёте гулять?

– Идём, – как хорошо, что она ещё маленькая и легко переключается.

– Ну идите, – разрешила я.

И они действительно ушли. Мы с Лисовским снова остались наедине. Только сейчас я не собиралась оправдываться, наоборот, хотела кое-что выяснить.

– Андрей, сними штаны, – попросила я и вежливо добавила: – Пожалуйста.

Он хмыкнул и поиграл бровями, стараясь придать пошлости своим словам:

– Ты уверена, что хочешь именно этого? – и даже демонстративно ухватился за промежность, рассчитывая, что грубость оттолкнёт меня.

Однако я уловила смущение за его бравадой. Лисовский ещё не знает, с кем связался. Нарочитой вульгарностью меня не проймёшь, особенно если она является защитной реакцией.

– Андрей, хватит ребячиться, я хочу увидеть рану у тебя на бедре. Не думай, что я не заметила, как тебе больно. Почему ты вообще скрыл от лекарей, что у тебя болит не только голова?

– Потому что лечение задержит меня здесь! – бросил он, перестав притворяться. – Кончится война, тогда и пойду сдаваться лекарям.

– Знаешь, что точно не даст тебе вернуться в эскадрон?

– Что? – он напрягся.

– Гангрена и последующая ампутация конечности, – максимально спокойным тоном произнесла я. – Ты не сможешь сидеть верхом. Ведь ногу отрежут так коротко, что ты будешь соскальзывать с лошади.

У Лисовского заходили желваки. Взгляд потемнел от гнева. Ну-ну, Андрей Викторович, гневайся сколько угодно. Моё лицо было спокойным и светлым, как рассвет над лесным озером.