Не переживайте о наших отношениях с отцом — каким бы ни был его характер, этот человек вырастил меня и никогда не бросал. Даже в самые темные времена, когда мне казалось, что он разочаровался во мне, отец делал всë, чтобы смягчить мою участь.

Я знаю, что вы тоже пытались. Но в моих глазах это ничего не решает, потому как я всë еще далека от христианских добродетелей.

Моя жизнь сейчас состоит из одной только службы, и я нахожу ее весьма занимательной. Казалось бы, полицейский сыск не самое подходящее занятие для бывшей каторжанки, однако здесь я на своем месте. Не только чиню механизмы, но и участвую в расследованиях. Меня называют техническим экспертом, и, кажется, я справляюсь. Начальство ценит усердие, а не прошлые прегрешения.

Из самых свежих столичных сплетен: в правительственных кругах обсуждают реформу семейного права, а именно — развод по взаимному согласию. Отец поддерживает это начинание, а вы и сами знаете, каков он, когда загорается очередной идеей.

Говорят, сам государь склоняется к мысли, что пора избавляться от предрассудков. Я не сильна в законах, но подумала, что вас это известие не оставит равнодушной.

Анна Аристова'.

Она уверена, что проведет ночь в волнениях, но засыпает, как только ее голова касается подушки.

Утром Анна ходит за Голубевым по пятам и задает десятки вопросов о том, как именно варить кашу. Старый механик, вырастивший сына в одиночку, отвечает терпеливо, не гонит ее из-под ног, как Зина.

За завтраком он разворачивает газету и с чувством читает новый опус Левицкого под заголовком: «Неужто семейные тюрьмы откроют свои двери»?

— «Девятьсот разводов на всю империю — это, смею заметить, не потому, что русские люди живут душа в душу. (Тут достаточно того, что четверть детей, появившихся за последний год в Петербурге, родились от неизвестных отцов.) А потому, что в нашей стране проще убежать, чем законно расторгнуть брак. И не нужно быть гением, чтобы понять, куда ведут эти крепкие узы: к безудержному лицемерию, тотальной лжи и трагедиям в духе той же Анны Карениной, которая, напомню, попросту не имела шанса начать новую жизнь, кроме как под колесами поезда…» Эк его занесло, — чешет Голубев в затылке. — А коли все побегут разводиться, что же такое начнется-то? Впрочем, главное, что этот писака от нашей конторы отцепился, а уж нравится ему в облаках витать, так и пусть.

— А вот папенька весьма одобряет это начинание, — невинно замечает Анна, и ее слова тут же меняют мнение механика на прямо противоположное.

— Конечно-конечно, государственный курс в сторону развитых механизмов просто обязан подтянуть за собой и общество в целом…

Посреди мастерской — совершенно незнакомая особа, до крайности похожая на экономку в приличном доме. У нее добротное, но строгое платье, скромные манеры и взгляд матерого сыщика. Незнакомке около пятидесяти, и она, кажется, уже успела запугать Петю — тот тихо-тихо сидит в уголке и только глазами оттуда лупает.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев.

— Лукерья Ивановна Пескова, — чеканит особа. — Филер в отставке. Назначена машинисткой в отдел СТО в прямое распоряжение Анны Владимировны.

У Анны рот сам собой распахивается:

— Как филер?

— А что же, очень даже филер. За пять лет посчитай поди, сколько сапогов я по улицам стоптала. А теперича вон колени скрипят, как телега несмазанная.

— И отчего же Александр Дмитриевич решил, что вы сможете работать с портретами преступников?

— Так у меня глаз наметан. Стоит увидеть кого-то хоть раз, в жизни не забуду. А рисовать, говорят, и не надобно. Знай себе стеклышки подставляй.

— Любопытно, — улыбается Анна. Что ж, возможно, это не лишено логики — работала же она сама и с определителем, и с ликографом, совершенно не владея кистью. А справиться с механизмами, которые создает отец, не так уж сложно.

— Ну, добро пожаловать, — немного растерянно говорит Голубев.

— Лукерья Ивановна, — Анна снимает пальто, оглядывает рабочий стол. На нем лежит восковый цилиндр проклятона — должно быть, его оставил Медников, чтобы получить полную запись допроса. — Сейчас у меня срочная работа, так что вы не обидитесь, если я буду обучать вас сразу с делом?

— Так даже лучше, — одобряет Пескова, — чего зря время терять. Да вы не переживайте, я смышленая.

— Вы же писать умеете? — на всякий случай уточняет Анна и получает в ответ твердый взгляд, лишенный какой-либо оскорбленности.

— И даже считать. Сначала городское училище, а потом мужу в лавке со счетами помогала, пока он не помер.

— Подождите меня минутку, — просит Анна, выходит в холл и справляется у дежурного Сëмы, что за особа у них в мастерской.

Он подтверждает: новая машинистка, Александр Дмитриевич распорядился лично.

— А самого еще нет?

— Ночной Лëня доложил, что прибыл на рассвете, работал с бумагами, едва дождался канцелярии, нашлепал печатей да уехал, сказывал, к обеду вернется, — прилежно отчитывается Сëма.

— Спасибо, голубчик, — рассеянно благодарит его Анна, запрещая себе думать о том, как у шефа успехи.

Вместе с Петей и Голубевым они переносят громоздкий фонограф в кабинет, который прежде занимала Началова. Если Лукерья Ивановна освободит Анну от докучливой рутины, она будет признательна ей до глубины души.

— Итак, на этом цилиндре, — Анна показывает, как его вставить, — запись допроса. Писарей в отделе СТО не имеется, только эта штука, что работает криво и требует постоянной настройки. Настройка — дело механиков, а вот перенос записи на бумагу я хотела бы поручить вам… Если вы не против, конечно, — добавляет она, поскольку не уверена, что и вправду может командовать.

Пескова молча и серьезно кивает.

— Дело это нехитрое, но муторное. Голоса заставляют вибрировать мембрану, которая, в свою очередь, воздействует на иглы. Каждая игла реагирует на определенную частоту и через систему рычагов и пружин нажимает на соответствующую клавишу пишущей машинки… Врет порой безбожно, поэтому за процессом должен строго следить человек, чтобы сказанное и написанное совпадало. Давайте я пока начну.

Пескова чуть вздрагивает, когда из фонографа доносится голос Медникова, близкий и чуть потрескивающий:

— Допрос Константина Орестовича Бубнова, проходящего подозреваемым по делу убийства актрисы Вересковой.

Он называет свое имя, дату, и всë это появляется на бумаге.

— Видите, — Анна указывает на буквы, — вышло «Метников», а не «Медников». Это мы правим карандашом, потом отнесете в канцелярию, там перепечатают набело.

Пескова снова кивает.

— Константин Орестович, граф Данилевский крайне лестно отзывался о ваших способностях к живым картинам. — Ох как издалека заходит Медников! — Откуда же у хирурга такая тяга к лицедейству?

Пескова берет еще один карандаш и торжественно правит букву «а» в отчестве подозреваемого на «о».

Анна едва не урчит от радости и готовится слушать интереснейший допрос. Это, пожалуй, способно отвлечь ее от переживаний об Орлове и судьбе ходатайства.

— Тяга к лицедейству, говорите вы? — задумчиво тянет Бубнов. Его голос не кажется напуганным, скорее, врач немного рисуется. — Вы ведь сыщик, стало быть, вам знакомы передовые теории Ломброзо, которые он изложил в своей книге «Преступный человек»?.. Я не уверен, что ее издавали в России, но вы наверняка читаете по-итальянски, правда?

— Неправда, — Медников как будто немного растерян.

— Как же вы тогда понимаете людей, которых задерживаете?.. Или на вашу долю выпадают только мужики, укравшие краюху хлеба?

— Константин Орестович, давайте поговорим о вас, а не обо мне.

— Нет-нет, мы поговорим о моем отце. Ломброзо утверждает, что наклонность к преступлению — это не порок, приобретенный от своей распущенности. Это недуг, заложенный в крови, в самой природе человека. Истинный преступник рождается таковым. Мой отец, увы, был из породы полубезумных, тех, кого Ломброзо называет маттоидами. Это люди, стоящие на грани. Они ещё не совсем помешаны, но и не здоровы, и гибельное безумие передается в их роду из поколения в поколение… Я всего лишь сын своего отца, господин сыщик. Это значит, что наследственное вырождение коснулось и меня. Знание первопричины дарует странное облегчение. Я уже не терзаюсь вопросом, почему испытываю те или иные чувства, не ищу в них моральную вину. Я просто знаю: это говорит моя наследственность, моя больная кровь. Я не выбирал себе это бремя. Можно ли винить человека за форму его черепа или предрасположенность к чахотке?