Мне понадобилась минута, чтобы принять решение. Помедлив, я направилась к ней.

Предательница лежала на боку, неловко подвернув под себя руку. Рана между лопаток, раскрываясь, причиняла ей невероятную боль. Я застыла над Агриппиной, не зная, на что решиться: то ли перевернуть на спину, облегчая её муки, то ли оставить страдать до самого конца. Она этого заслуживала.

И всё же я не могла уйти. Выругалась про себя, но склонилась над Спиридоновной, потянула за плечо, переворачивая на спину.

Агриппа тут же открыла глаза. С полминуты замутнённый болью взгляд таращился в небо, затем сфокусировался на мне.

– Катя… – узнала.

Однако впервые взглянула на меня без гнева, обиды или осуждения. Просто как на давнюю и хорошую знакомую.

– Прости меня, Катя, – прошептала она. – Дура я. Была…

Из уголка губ показалась красная капля. Она медленно двинулась вниз по складке, проделывая тропинку для тонкого ручейка.

Агриппина захрипела, закашлялась. Отчего ручеёк стал больше, шире и полнокровнее. Красные капли брызгами легли на подбородке.

Я услышала за спиной судорожный вздох. Маша! На мгновение я всё же выпустила её из виду.

– Марусенька, принеси, пожалуйста, водички. Агриппина пить хочет.

– Она попьёт и поправится? – с надеждой спросила малышка.

– Всё может быть, – солгала я. – Давай попробуем.

Мне хотелось отослать Мари подальше, чтобы она не видела, как женщина харкает кровью, умирая.

Малявка умчалась, радостная, что может помочь. Я тоже хотела уйти, надо поискать других раненых. Вдруг кто-то ещё выжил.

– Не уходи… Прошу… – остановила меня Спиридоновна. – Страшно… одной… Посиди… мне недолго…

Паузы между словами становились всё длиннее. Иногда Агриппина забывалась и замолкала, потом снова кашляла кровью. Но каждый раз, когда её взгляд прояснялся, он неизменно искал меня и не успокаивался, пока не находил.

И я осталась.

Села рядом на испачканную кровью траву, так, чтобы Спиридоновна могла меня видеть, и принялась ждать.

Больше никто из оставшихся на поляне не подавал признаков жизни. Ни малейшего движения, ни звука. Только птицы защебетали, радуясь восходящему солнцу и теплу, что пришло вместе с ним.

И я смирилась, что больше никого нет. Только мы с Марусей и умирающая Агриппина.

– Отца твоего… я любила… – вдруг призналась она. – Взаправду…

– А он тебя? – спросила, сама не зная зачем.

– И он любил… – Спиридоновна улыбнулась и сразу скривилась, раздираемая приступом кашля.

Эта пауза стала самой долгой. Я даже решила, что уже всё, когда она затихла. Однако Агриппина снова открыла глаза и продолжила признание.

– Жадная была больно… Всё мне мало виделось… То и сгубило…

Наверное, впервые за короткое знакомство Спиридоновна была столь откровенна со мной. Я решила воспользоваться этим.

– Гриппа, где ты встретила французов? Далеко отсюда?

Она молчала, собираясь с силами. Я перевела взгляд на спешившую к нам малявку, которая, не найдя посудины, бережно несла воду в сложенных ладошках. От самого озера.

Подойдя к Агриппине, она растерянно моргнула и опустила руки. С них сорвалось лишь несколько капель, остальное просочилось по пути. Однако ни она, ни я этого не заметили.

Застывший взгляд Спиридоновны смотрел прямиком в высокое голубое небо.

– Пошли, найдём тебе обувку, а то опять ножки промочила, – сдерживая слёзы, я поднялась и протянула малышке руку.

Агриппина не стоила моих слёз. Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить её предательство. Но с её смертью мы с Машей остались совершенно одни.

И я не представляла, что делать дальше.

Обход лагеря не дал ничего, кроме уже и так известного: живых не осталось. Мы отыскали не все тела. Например, Лукеи или Василисы так и не увидели.

Правда часть людей обгорела так сильно, что опознать их не представлялось возможным. Мне бы и хотелось надеяться, что кто-то, как и мы, успел спрятаться, избежать гибели, но я понимала – вероятность ничтожно мала.

Бродить среди изрубленных и сгоревших трупов было тем ещё испытанием. И только мысль, что нам обеим нужна сухая одежда, заставляла меня продолжать поиски.

К счастью, выстиранные накануне вещи были развешены в леске, на натянутых меж стволами бечёвках. Наткнувшись на них, я едва не разревелась. Слишком уж мирным выглядело пахнущее чистотой и трепещущее по ветру бельё. Не вязалось с картиной разора и смерти, что царила в самом лагере.

С обувью оказалось сложнее.

Для Мари отыскались оставленные под берёзой лапоточки. Они были великоваты, но эту проблему решили обёрнутые вокруг ступней лоскуты. Зато обувь для себя я так и не нашла. Точнее нашла, но вся обувка принадлежала мертвецам.

Подумав с пару минут и взвесив варианты, поняла, что не смогу. До этой степени равнодушия я пока не дошла. И хочется надеяться, что не дойду. Однако предсказывать будущее я уже не возьмусь. Оно подкидывает слишком чудовищные кульбиты, чтобы загадывать что-либо наперёд.

Лишь одно я знала наверняка – оставаться в лагере, среди мертвецов и воспоминаний, невозможно. Поэтому мы с Марусей взялись за руки и ушли. Без цели, без плана.

В никуда.

Как-то само вышло, что мы двинулись в сторону Васильевского. Видимо, по привычке. Я решила, что это неплохой вариант. Пусть усадьба и сгорела, но там есть еда.

По сравнению с полным трупов лагерем усадьба представлялась почти райским уголком. К тому же я не знала, куда ещё нам идти. И это решило вопрос окончательно.

В лесу было тихо. Хотя он больше и не выглядел мирным. Порубленные саблями ветки, перебитый партизанской мортирой ствол, кровь на земле и листьях.

Война проникла всюду. Не осталось ни одного уголка, которого бы она не коснулась.

Мимо могилы Прасковьи с Марфой мы прошли, не останавливаясь. Ещё недавно я думала о том, чтобы заменить крест, а сегодня оставила без погребения два десятка человек.

Я знала, что не справлюсь, что не сумею всех похоронить, физически не смогу выкопать столько могил. И всё равно внутри, словно изжога, меня разъедало чувство вины.

Я спряталась. Убежала. Даже не попыталась никого спасти. А теперь бросила их тела лесному зверью.

Стиснув зубы, продолжала идти вперёд. Я не буду думать об этом сегодня. Подумаю позже, когда всё закончится, и мы с Машей окажемся в безопасности. Помнится, так рассуждала героиня одной книги, прочитанной мной в прошлой жизни. Ей эта позиция помогала. Возможно, и мне поможет. К тому же я могу погибнуть. Тогда вообще не придётся испытывать вину.

Я усмехнулась. А что? Отличный вариант, чтобы избежать мук совести. Нет человека – нет и раздирающих его сомнений.

Задумавшись, я не заметила, как мы добрались до усадьбы. Ещё и двинулись в обход основного комплекса, в сторону огорода. Я решила, не сворачивать. Да, в погребе есть еда, но её нужно готовить. А в теплице оставалось несколько зелёных помидоров, они как раз должны были дозреть. Да и фруктовые деревья всё ещё увешаны плодами.

В первую очередь мы убирали то, что в земле и может сгнить после первых заморозков. Яблокам на ветках это не грозит. Тем более даже подмороженные, они будут съедобны.

Так что мы сейчас устроим себе вегетарианский завтрак, а потом, на сытый желудок, уже будем думать, что делать дальше.

Теплица выглядела немного лучше, чем в наше первое посещение. Из неё вымели осколки стёкол, а большие прорехи закрыли досками от непогоды.

Я осмотрелась. В принципе здесь даже можно переночевать.

Уберём последние томаты, стебли используем для подстилки. Пока светло, попробуем наломать лапника. Или, кто знает, вдруг повезёт – и нам попадётся парочка одеял.

В лагере осталась наша постель. Пусть изрубленная, но на ней можно спать. Вот только для этого придётся вернуться. Я сглотнула застрявший в горле комок. Ладно, оставлю это на самый-пресамый крайний случай.

– Держи, – я сорвала томат и протянула Маше.