— Эй, Землеройка! — весело окликнул юношу воин. — Тут к тебе отец наведаться решил.

«Вэй Чиен», — одними губами проговорил монах, не отрывая взгляда от тонкой фигурки на сцене. Многие годы он растил в себе равнодушие, запрещая вспоминать о беспомощном ребенке, которого оставил; приучал считать самого себя мертвым, жить свою нежизнь, чтобы не болела душа. Неловкое и горячее чувство заклубилось внутри, вызывая невольную дрожь, словно онемевшее от холода тело оживало с мучительным криком.

Вэй Чиен покрутил флейту в пальцах и нежно улыбнулся.

— Неужели не сдох еще, старый пьяница? — звонким и чистым голосом спросил он. — Последний стыд в кружке утопил? Гони его в шею, денег не дам.

Воин пожал плечами:

— Да тут какой-то другой отец. Монах.

Флейта замерла в длинных пальцах и со стуком упала на деревянную сцену.

— Монах? — тихо переспросил юноша, поднимаясь. Заученным жестом он нащупал стопой узкую лестницу и легко сбежал вниз. — А почему же он молчит?

— Вроде немой. — Воин подтолкнул посетителя поближе к сцене.

— Немой, — задумчиво проговорил Вэй Чиен, шаг за шагом приближаясь к замершему монаху. — Как удобно. Ведь только по голосу я могу узнать человека, а без голоса как признать? Я не настолько богат, чтобы кормить нескольких отцов.

Монах гулко сглотнул, глядя на юношу, будто кролик на змею.

Вблизи стали видны неприметные детали: небольшие горестные заломы у тонких губ, едва скрытые богато расшитым воротником шрамы — явные следы ножа или кинжала. Юноша двигался странно, чуть пригнувшись и не шевеля руками. Голову он опускал к плечу и выставлял вперед правое ухо таким знакомым и подзабытым движением, что монах едва не выдал себя судорожным вздохом.

Однако Вэй Чиен уловил даже этот едва слышный, умерший еще до рождения звук. Нахмурив безупречные брови, протянул руку и коснулся грубой ткани плаща.

Казалось, он и не вырос совсем — роста в нем было как в юнце лет пятнадцати. Макушка его едва доставала монаху до плеча.

Не сдержавшись, мужчина накрыл тонкие пальцы своими и легонько сжал. На лице юноши отразилось сильнейшее удивление.

— Как он выглядит? — спросил Вэй Чиен в сторону.

Воин окинул монаха внимательным взглядом.

— Высокий, внушительный, глаза у него…

— Да какое мне дело до глаз! — с раздражением перебил его слепой музыкант. — Откуда я знаю, как выглядят его глаза?

Выдернув руку, он начал на ощупь продвигаться выше; сначала легонько хлопнул по груди, потом перешел на застежку плаща. Добрался до подбородка, мимолетно коснулся носа, привстал на цыпочки и положил ладонь на бритый, покрытый многочисленными шрамами затылок. Чуткие пальцы еще в детстве изучили всю страшную историю этих ран и теперь открывали заново, гладили, словно приветствуя.

Вытянувшийся в струну юноша запрокинул лицо. Плотная повязка скрывала отсутствие глаз, но не могла скрыть жгучего, ждущего, разочарованного взгляда; этот взгляд исходил из самых глубин вечно зрячей души.

— Ты сказал выйти, если не вернешься через два дня, — невыразительно заговорил Вэй Чиен. — Я вышел на четвертый день. Ты так и не сказал мне, когда вернешься; я ждал. Ждал, пока мне не сообщили, что ты предатель и тебя наверняка казнили. И я перестал.

Монах наклонил голову, ощущая, как болезненно забилось сердце.

— А ты взял и пришел сейчас, когда уже совсем не нужен, — шепотом продолжил Вэй Чиен, и каждое слово звучало тише предыдущего. Выпустив голову монаха, он уронил руки. — Зачем?..

— Эй, Землеройка… — Воин встревоженно посматривал то на юношу, то на непрошеного гостя.

— Выйди, — ровно попросил Вэй Чиен.

Охранник замолчал и развернулся, напоследок окинув монаха еще одним подозрительным взглядом. Дождавшись, пока звук шагов стихнет, юноша снова спросил:

— Зачем? Теперь ты немой, а я уже и не помню, что у меня был отец. Зачем ты вернулся?

Монах несмело протянул руку и взъерошил густые темные волосы. От этого жеста лицо юноши исказилось, а губы задрожали. Резко вскинув руку, он ударил со всей яростью, скопившейся в хрупком теле. Щеку монаха обожгла немного смазанная, но сильная пощечина.

Глядя на дрожащего всем телом юношу, ощущая горящий след от удара и едва сдерживая слезы, монах понял вдруг, что снова чувствует себя живым.

Под богато изукрашенным воротником Вэй Чиена показался затертый и многократно залатанный шнурок, на котором до сих пор висел маленький ключ от шкатулки.

Пушистая темная кошка дремала на окне. Длинные черные усы подрагивали, а лапы то и дело судорожно сжимались, будто во сне она когтила неосторожную мышь. Ни солнечные лучи, путающиеся среди шерстинок, ни шум не могли помешать ей наслаждаться заслуженным отдыхом — кошки с прирожденным высокомерием не замечали таких мелочей, снисходительно щурясь на бестолковых людей.

Даже воцарившийся во дворце кровавый хаос кошку в свое время не испугал. Пусть на кухне еды стало меньше, зато мышей — больше, так какая разница?

Кабинет наполнился ускользающим осенним теплом. В воздухе уже отчетливо сквозило ожидание холодов, а небо стало выше и бледнее; длинные вереницы птиц потянулись к местам, где землю зимой не скрывало снегом.

Юкай рассеянно наблюдал за дремлющим животным, уложив руки на стол и пристроив на них подбородок. В его охваченной яркими лучами фигуре не было сейчас ничего давящего, высокомерного или пугающего. Рассыпавшиеся в беспорядке волосы отливали рыжиной, а в глазах притаились янтарные всполохи вместо красноватой дымки безумия.

Ло Чжоу сидел напротив, отделенный только гладью стола, и наблюдал за императором спокойно и бесстрастно. Пронзительная синева его наряда вторила осколку неба, застрявшему в широком окне над порыжевшими деревьями.

— Не припомню, чтобы позволял ей входить сюда, — нарушил тишину Юкай и прикрыл веки. Тень ресниц веером легла на скулы, скрыв зеленоватые следы бессонной ночи.

Мастер едва заметно пожал плечами:

— Кошкам не нужно разрешение, чтобы войти или выйти. Ничего не нужно, кроме их собственного желания.

Заслышав раздражающий голос, пушистая соня приоткрыла изумрудный глаз и покосилась на Мастера с явным неудовольствием.

— Не только кошкам. — Уголки губ Юкая дрогнули в улыбке. — Вас я тоже не приглашал.

— Зря, — уронил господин Ло равнодушно и снова замолчал.

— И вы снова начали обращаться ко мне весьма уважительно, — продолжил Юкай неспешно и приоткрыл глаза, щурясь, как кошка. — Удивительно.

— Вы признали мои доводы и согласились оставить страну в покое. — Поудобнее разместившись в кресле, Мастер с неудовольствием покосился на залитое ярким солнечным светом окно и легко взмахнул веером. — Прислушались к голосу разума и неплохо сдерживаете свои приступы безумия. Можете считать меня сентиментальным, но беспорядок в доме доставляет мне неудобства, а метла и возможность навести в нем порядок остались только у вас. И я говорю не о доме, разумеется. Вы начали вызывать во мне определенное уважение, как ни странно мне произносить такие слова в вашу сторону.

— Вы были мне омерзительны. До сих пор я не считал вас серьезной угрозой, а ведь должен был понять, что вы человек непростой. — Юкай с некоторой долей лукавства покосился на окаменевшее лицо Мастера.

Тот неожиданно фыркнул:

— Дайте угадаю. Ветреное и бестолковое создание, озадаченное лишь нарядами и драгоценностями? Слишком уж озабоченный собственным благосостоянием недалекий господин, каким-то чудом попавший в политику?

— Не каким-то чудом, а исключительно подкупом, шантажом и прочими незаконными делами, разумеется, — с удовольствием поддержав легкомысленный тон, младший Дракон рассеянным жестом потер лоб.